Колм Тойбин – Нора Вебстер (страница 42)

— Много у вас работы? — спросила Нора доктора Редфорда.

— Ох, да приемная с утра заполняется и после весь день забита, — ответила миссис Редфорд.

Норе было любопытно, спросит ли доктор Редфорд о книге — вдруг нашлась. Не мог же он забыть тот давний субботний эпизод.

Когда собрание завершилось, миссис Редфорд отвела Нору в сторонку поговорить с глазу на глаз.

— Мы заметили, как вам нравится музыка, — сказала она. — И вы ни звука не издаете, пока играет пластинка. Мы будем рады, если вы как-нибудь заглянете в Риверсайд-хаус. По вечерам мы часто слушаем музыку.

— Не уверена, что смогу, — ответила Нора. — Я стараюсь не оставлять мальчиков одних.

— Ну, тогда дайте нам знать.

Миссис Редфорд позвонила Норе на работу, спросила, не сможет ли та выбраться на следующей неделе. Ее устроит любой вечер. Нора крайне удивилась, поймав себя на том, что договаривается на понедельник к восьми. В четверг же на собрании “Граммофона” чета Редфорд села рядом с Норой, и в паузах между записями миссис Редфорд толкала ее в бок и делилась мнением о музыке. На выходе с ней заговорил доктор Редфорд:

— Давайте решим, что будем слушать в понедельник из вашего любимого, — а может быть, мы поставим вам и что-нибудь новое.

Нора рассказала об этом Филлис, и та посоветовала все отменить.

— Это жуткие зануды. Он верный сын Тринитиколледжа и Ирландской церкви. Странно, что у него вообще есть пациенты.

— Зачем они меня пригласили?

— Им нравится пускать пыль в глаза.

— Но мне-то зачем пускать?

— Они увидели, что вы нравитесь всем там.

— Не думала, что меня вообще кто-то заметил.

— После всего, что вы пережили, все считают вас…

— Кем?

— Достойной уважения, наверно. Уж как минимум.

Дом находился между Милл-Парк-роуд и рекой. Два входа — маленький, с вывеской “Кабинет врача”, и побольше, который вел в старое двухэтажное здание с садом.

Открыла миссис Редфорд.

— Зовите-ка меня Эли, — сказала она. — У нас не приняты церемонии. Тревор наверху. У него есть старый пациент, который живет неподалеку от Блэкступса, он очень слаб, и если позвонят, то Тревору приходится ехать. Но имени его я не назову, иначе Тревор меня убьет. Мы ведь должны соблюдать полную конфиденциальность.

Тревор появился в красном пуловере и белой рубашке с открытым воротом.

— Я думаю, что перво-наперво мы немного послушаем Шуберта, — заявил он. — Вы не против? И можно выпить джина с тоником.

Он проводил ее из прихожей направо, в длинную комнату. Везде, где у других красуются фарфор или книги, у Редфордов стояли пластинки. Проигрыватель располагался на подставке, по обе стороны от камина высились большие колонки.

— Старый Ройкрофт гордится своей коллекцией, — сказал доктор Редфорд, — и у него, конечно, есть раритеты, но он был ошеломлен, когда пришел сюда и взглянул на верхнюю комнату, где мы храним большую часть пластинок. Я много работаю, и если другие предпочитают гольф или сафари, то мне по душе вот это. Музыка.

Нора кивнула и улыбнулась. Трудно было найтись с ответом. Вошла миссис Редфорд, неся высокие стаканы с джин-тоником, ее муж поставил на вертушку пластинку.

— По-моему, это одна из самых жутких и печальных композиций. У меня от нее всегда мурашки. “Лесной царь”.

Час или больше доктор Редфорд проигрывал немецкие и французские песни; одни были быстрые, с громовым фортепианным аккомпанементом, другие — медленнее и меланхоличнее. Каждую он предварял вступлением, как будто выступал по радио. Как только он снимал пластинку с проигрывателя, жена исправно вкладывала ее в конверт и ставила на место. В паузах миссис Редфорд подливала в стаканы джин-тоник.

— Вы любите Рихарда Штрауса? — спросил доктор.

— Не уверена, — ответила Нора.

— Что ж, я подумал, что неплохо будет послушать несколько его ранних вещей, они весьма утонченны, а после мы приободримся и закончим “Четырьмя последними песнями”. Конечно, они не всегда назывались так. По-моему, он лучше всех умел достигнуть пиковой интенсивности.

Слушая музыку — музыку, которая ничего для нее не значила, в которой было слишком много завихрений, падений и взлетов и слишком мало мелодии, — Нора осознала глубокое одиночество Редфордов. Дети выросли и разъехались. Редфорды остались одни в городе, где их недолюбливали. В Дублине или Лондоне им было бы лучше. Но больше всего, когда подогретый джином доктор Редфорд прибавил звук на полную мощность, она удивилась себе — что с ней стряслось, почему на ночь глядя она очутилась в этом доме и с этими людьми, если могла остаться дома? А главное — зачем вступила в общество “Граммофон”? Узнай кто-нибудь, что она провела вечер в обществе Тревора и Эли Редфорд, — решил бы, что она сошла с ума.

Песни кончились, Нора собралась уходить, и доктор Редфорд спросил, кто у нее любимый композитор.

Она замялась, чувствуя себя изрядно захмелевшей.

— Наверно, Бетховен.

— А какого периода?

— Что-нибудь поспокойнее, — ответила она многозначительно.

— О, понимаю. Трио, которое мы получили в посылке от “Мак-Каллоф-Пиготт”[51], — сказал мистер Редфорд. — Да, мы его еще не ставили. Мы держим новые записи здесь.

Найдя пластинку, он показал Норе конверт. Фотография двух молодых мужчин и женщины. Женщина была белокура и чуть улыбалась, с волевым лицом. Нора определила в ней виолончелистку и тут же подумала, что отдала бы все, лишь бы стать молодой женщиной на обложке, быть ею сейчас же, с виолончелью подле себя, а кто-нибудь ее фотографировал бы. Когда доктор Редфорд поставил пластинку, ей почудилось, что очень легко стать кем-то другим; что мальчики, ждущие дома, и постель, и прикроватная лампа, и утренняя работа — все это просто случайность. Все это предстало менее реальным, чем лившиеся из колонок чистые звуки виолончели.

Нора сосредоточилась на низких молящих нотах. Исполнение было заряжено грустью, а вскоре стало еще печальнее, как будто музыканты различили вдали нечто общее и устремились к нему. Мелодия чарующе взлетела вверх, и Нора не усомнилась в том, что кто-то страдает, и отрешается от страдания, и вновь возвращается к своей муке, продлевая ее, храня в себе.

Подняв глаза, Нора увидела, что Редфорды утомились. Миссис Редфорд принялась ворошить угли в камине. Норе захотелось сейчас же уйти, отправиться в одиночестве домой, пересечь Милл-Парк-роуд, дойти по переулку до Джон-стрит и дальше идти по ней к дому. После первой композиции она встала.

— Красиво, — сказала она. — И исполнители такие молодые.

— Так захватите пластинку, — предложил доктор Редфорд.

Он вложил пластинку в конверт и протянул ей. Она понимала, что ей нельзя признаться в отсутствии приличного проигрывателя, но не желала и их благотворительности. Если она возьмет пластинку, ей будет сложнее отказаться от их гостеприимства, когда ее вновь пригласят.

— Но вы же еще сами не слушали, — сказала она.

— Да, — ответил доктор Редфорд, — но мы много чего не слушали, и замечательно, что она побудет у вас.

В прихожей они отыскали ее пальто, и доктор Редфорд, отворив дверь, попросил:

— Послушайте несколько раз, а потом поделитесь впечатлением.

Нора улыбнулась, поблагодарила обоих и пошла домой с пластинкой под мышкой, трезвея на холодном ночном воздухе. Она подумала, что не беда — можно не слушать, а рассматривать обложку и вспоминать. Может быть, пока этого хватит.

Глава пятнадцатая

Она боялась тратиться. Пенсионный чек с очередной компенсацией она заботливо положила в банк. Ей было важно сознавать, что он лежит там на черный день, а жили они на заработанное у Гибни, текущую пенсию и деньги от Фионы.

Она заинтересовалась личностью Чарли Хоги, министра финансов, который ведал средствами. Уна и Шеймас относились к нему крайне неодобрительно, а Джим и Маргарет по-прежнему не скрывали подозрений на его счет.

— По-моему, он очень хороший министр финансов и заслуживает снисхождения, — сказала Нора.

— Мы слышали о ночной пьянке в отеле “Грум”, — ответила Маргарет.

— Но о политиках постоянно сплетничают, особенно о хороших, — возразила Нора. — Про де Валера с женой[52] говорили, что они друг с другом не разговаривают, а у Шона Лемасса[53] карточные долги.

— Да, но это были выдумки, Нора, — сказала Маргарет. — А тут правда.

Хоги арестовали за контрабанду оружия — в кабинет с этой новостью ворвался Мик Синнотт, сопровождаемый Элизабет. Возглавив профсоюз, он стал намного чаще попадаться Норе на глаза.

— Томас говорит, что он в Брайдуэлле[54] и на него надели наручники, — сообщила Элизабет. — Он, с вашего позволения, оружие импортировал.

Охваченная возбуждением, она, похоже, не осознавала, что обращается не только к Норе, но и к Ми-ку Синнотту, с которым обычно не разговаривала.

— Оружие — для чего? — спросила Нора.

— Для отправки на север, — ответил Мик Синнотт.

— О, ну так он нам, что называется, удружил, — сказала Элизабет.

В конторе только и обсуждали арест министра. Элизабет вызвала одну из девушек, попросила ее сгонять к ней домой и принести транзистор.

— Может быть, остальные теперь образумятся, — заявил Мик Синнотт.