Колм Тойбин – Нора Вебстер (страница 35)

Нора собралась как могла. Кто-то в пабе знает песню, кто-то просто слышал ее, а потому Нора решила спеть свой английский куплет просто, без фокусов. Не срываться на высокое сопрано, но в то же время достаточно громко, чтобы ее слышали.

Как только стало ясно, что Филлис готова передать ей бразды, как будто это было отрепетировано заранее и вписывалось в некую программу вечера, кое-кто из мужчин постарше беспокойно заерзал. Не для того они выбрались в паб. Однако компания в углу, включавшая и несколько женщин, сочла происходящее забавным.

“Баю-бай, спокойной ночи”, — начала Нора и сама удивилась звучности своего голоса.

Она посмотрела в угол: там толкали друг друга и потешались над ней. Она чуть смягчила голос, запела, как поют колыбельные, как пела бы своему ребенку. Если к концу куплета она не перетянет публику на свою сторону, та уже не сумеет сдержаться, когда они с Филлис запоют на два голоса, да еще по-немецки. Она неотрывно смотрела на ораву в углу, компания присмирела, но двое парней все еще смеялись.

В следующем куплете она позволила Филлис вести, попыталась следовать за ней, сперва затянув на равных, а потом осторожно сбавив тон, но бросила это, когда обе сбились на одной злополучной ноте. Филлис затравленно зыркнула на нее, и Нора дала ей самостоятельно допеть последнюю строчку, а сама уставилась в пол, не смея даже глянуть в угол и молясь, чтобы все скорее закончилось.

Последний куплет она знала лучше по-английски. Услышав, как Филлис снижает и темп и голос, Нора ощутила прилив уверенности, придвинулась ближе и на последних двух строчках постаралась слиться с нею, она пела тихо, но сильно, и ее голос перекрыл голос Филлис. Она не осмеливалась посмотреть в угол, но те, кто сидел прямо перед ней, слушали внимательно, почти напряженно.

В аплодисментах было больше облегчения, чем похвалы, и Нора поклялась впредь никогда не делать ничего подобного. Она гневно глянула в угол, где, к восторгу друзей, один из сидевших передразнивал безнадежно сорвавшееся сопрано.

Когда бару пришло время закрываться и были сделаны последние заказы, Филлис настояла на том, чтобы проставить выпивку Тому Дарси, его товарищам и Норе. Том не позволял ей заплатить и дошел до того, что выхватил у нее деньги, но она в конечном счете победила. В ожидании очередного стакана бренди с содовой Филлис маханула тот, что стоял перед Норой. Та усомнилась, что подруге можно садиться за руль. Филлис же явно была не прочь продолжить концерт. Нора твердо решила, что ни в коем случае не даст ей этого сделать.

В машине, когда они наконец попрощались со всеми, Нора поняла, что Филлис пьяна до той степени, когда человек начинает изображать трезвого. Филлис сосредоточенно развернула автомобиль и поехала, действия ее были вполне четкие, вот только фары она так и не включила. Нора сообщила ей об этом, но тут выяснилось, что Филлис забыла, как их включать. В конце концов вспомнила, и Нора подумала, что если до города поддерживать внимание Филлис беседой, то, может, та и не заснет прямо за рулем.

До перекрестка у Касл-Эллис Филлис раз сто повторила, как ей понравился Том Дарси, какой он джентльмен, и до чего же хорош паб “Этчингем”, и что им с Нэнси не оказали никакого гостеприимства после викторины в Монаджире. Она надеялась, что муж ее, Дик, когда закончится сезон викторин, заедет как-нибудь в субботу в “Этчингем”, и будет здорово, если Нора поедет с ними. Когда она повторила это в третий раз, Нора увидела, что Филлис, не обращая внимания на движение, намеревается пересечь шоссе, ведущее от Гори к Уэксфорду. Она не знала, как заставить Филлис следить за дорогой, как вынудить ее ехать помедленнее.

Они благополучно выбрались на узкую дорогу, которая вела через Баллах от Касл-Эллис до Финкоуга, и Нора затянула “Колыбельную” Брамса. Она понизила голос, чтобы Филлис подтягивала в лад, но вела сама. Они исполнили по-английски два куплета.

— У вас без малого контральто, — заметила Филлис.

— Нет, у меня сопрано, — сказала Нора.

— Нет-нет, сейчас меццо, но граничит с контральто. Голос у вас куда ниже, чем у меня.

— Я всегда была сопрано. И мать была сопрано.

— Со временем голос меняется, становится глубже.

— Я не пела уже много лет.

— Вот он и менялся, пока вы молчали, и если немного поупражняться, у вас будет замечательный, очень необычный голос.

— Не знаю.

— В Уэксфорде иногда устраивают прослушивание для набора в хор. Он там чудесный. Обычно мы поем мессу.

— Вряд ли я найду время.

— Короче, я расскажу им о вас, а там посмотрим. А в общество “Граммофон” не хотите? Мы собираемся по четвергам в Мерфи-Флуд. У нас много пластинок.

Нора не стала говорить, что у нее самой никаких пластинок нет, а старым проигрывателем пользуются только дети, слушают одни шлягеры. Филлис снова затянула “Колыбельную”, на сей раз медленнее и давая Норе возможность подстроиться, а последнюю ноту каждой строки держала столько, сколько Нора могла подпевать.

Они пели до самого Эннискорти, и Филлис продолжила мычать, даже когда поехала через город. Каким-то образом пение отрезвило ее, помогло сосредоточиться на дороге, и Филлис, руля по узким улочкам, безукоризненно изображала трезвую женщину, которая подвозит подругу домой. Будучи доставлена к самой двери, Нора вышла из машины, поблагодарила Филлис и сказала, что тоже надеется на скорую встречу.

Глава тринадцатая

В первое утро, встреченное в доме-фургоне, который Нора сняла на две недели в Карракло, ей пришлось разбудить Донала с Конором и сказать, что у них полчаса на подъем — затем она поднимет кровати и установит между сиденьями стол. В другом конце маленького фургона, где спала сама Нора с Фионой и Айной, она разложила все для завтрака и пошла в магазин за хлебом, молоком и утренней газетой. Когда она вернулась, мальчики продолжали спать. Они не желали вставать, что бы Нора ни говорила, и в итоге она пригрозила сорвать с них одеяла и все равно поставить стол, а они пусть лежат. И через несколько минут Конор был уже весел и бодр, но Донал за завтраком не произнес ни слова; он нашел газету и упоенно, не разбирая, что ест, читал о высадке экспедиции на Луну.

Потом он снова улегся на подушки и уставился в потолок. Чуть погодя достал фотоаппарат и принялся наводить на все подряд, тщательно настраивая фокус и щурясь, зачастую выбирая предметы мелкие и ничтожные. Казалось, он размышлял, но Нора подумала, что он в придачу еще и хочет ей досадить.

Она знала, что его волнуют две вещи. Во-первых, уйдут ли они на пляж, чтобы он остался в фургоне один; Донал посматривал, готовятся ли они к пикнику, — если да, то не вернутся до вечера. Когда она предложила ему пойти с ними, он пожал плечами и ответил, что, может, придет позже. Нора знала, что он проведет утро за журналами по фотоделу — ежемесячниками, за которые платила тетя Маргарет, или другими, купленными на карманные деньги; они займут его как минимум на несколько часов, а потом он вернется к большому руководству по фотографированию — подарку Уны.

А во-вторых, Донал следил за часами, так как новости о лунной экспедиции передавались каждый день в разное время. Едва они прибыли, он отправился в телевизионную комнату отеля “Стрэнд”. Там он немедленно сфотографировал собственно экран, воспользовавшись подаренным Норой на Рождество широкоугольным объективом, а потом сделал снимки с длительной выдержкой, в чем Нора плохо разбиралась. Она знала, как глубоко его увлечение и как легко он раздражается, когда его спрашивают, зачем это нужно.

В первый приезд Уны и Шеймаса Нора увидела, с какой горячностью он отвечает на этот вопрос, заикаясь пуще прежнего. И обратила внимание на недоумение слушателей.

Донал изумлялся тому, что большинство людей берет фотоаппарат, лишь чтобы посниматься на пляже. Дома под его кроватью стояла коробка, полная черно-белых фотографий — результат прошлых поездок. Поля за скалами в Куше, берег — все разложено по папкам с негативами в кармашках. Шеймас спросил Донала, почему бы не щелкнуть всю их расслабленную компанию, и Донал чуть не скривился при слове “щелкнуть”. Отчаянно заикаясь, он попытался объяснить, что его интересует только телевизор в отеле — вдруг там покажут космос. А дальше затараторил без сбоев, расписывая, как он настроит камеру под размер экрана с космосом и в лаборатории тети Маргарет придумает особый способ печати.

— Но все равно — не лучше ли снимать людей? — спросил Шеймас.

Донал пожал плечами, демонстрируя скуку и презрение.

— Донал! — сказала Нора.

— Я… — начал он, но заикание не дало ему продолжить.

Все молчали, пока он тужился. Затем Донал вдруг решительно вскинул голову.

— Я больше не снимаю людей, — произнес он спокойно.

На следующее утро все подернулось дымкой. Они нашли место в дюнах, где можно было расстелить две подстилки и полежать под блеклым солнцем. Нора заставила Донала пойти с ними, чтобы помог нести корзину для пикника и понял, где их искать, если придется.

— Вода чудесная, — заметила она. — Во всяком случае, была вчера.

— Н-ничего не видно, — сказал Донал. — И так в-весь день будет? Я х-хочу это снять.

— Рассеется через пару часов.

Доналд пошел обратно к фургону за камерой. Когда вернулся, над ним принялись подшучивать — Фиона и Айна твердили, что их нельзя фотографировать, пока не пристанет загар. Донал молча направился к морю.