Колм Тойбин – Нора Вебстер (страница 29)

“Он примкнул к нам, потому что мы были у власти, — припомнила она слова доктора Райана, — а власть — это все, чего ему хочется”.

Вспомнила тишину в машине, стоявшую первые полчаса на обратном пути, а затем, спустя несколько дней, — серьезность, с которой Морис передал слова министра Джиму. Позже от нее не укрылось, что если в присутствии Кэтрин, Марка или тети Джози разговор сворачивал на политику, Морис никогда не повторял тех слов доктора Райана. Они не предназначались людям иных взглядов.

Таким потерянным она видела Мориса еще только раз. Это случилось на собрании городских католиков-мирян под председательством доктора Шервуда из колледжа Святого Петра, где какой-то теолог говорил о переменах в церкви. Он настаивал, что власть церкви приоритетна и превосходит всякую прочую — закона, политики и прав человека. Для религиозного человека церковь должна стоять на первом месте не только по части вопросов религии, но и во всех прочих. Это, конечно, не означает, что вся власть у церкви, а гражданское право не в счет, но ее власть — главная. Когда начались прения, Нора толкнула Мориса, так как знала, что он не согласен с мнением теолога, — как, разумеется, и она. Но Морис никогда бы не стал затевать прилюдный богословский спор. Ей не забыть выражения его лица — озадаченного, беспомощного, почти испуганного, как на том приеме у доктора Райана в Делгани.

Джим тепло отзывался о перспективах Хоги, однако Нора знала, что в действительности он не одобрял его, как не жаловал большинство молодых министров. Ей самой Хоги нравился — или нравилось то, что она о нем знала, — ее восхищали его амбициозность и тяга к переменам. Сейчас же она еще более прониклась к нему симпатией — после того, как прочла речь, посвященную бюджету, в которой он отдельно упомянул вдов. Он снова повысил пенсии, и опять задним числом. Будь у нее уверенность, что так и продолжится, то можно было бы и не продавать дом в Куше. Последнюю сумму, пришедшую после перерасчета пенсии, Нора решила положить в банк, добавить к деньгам, вырученным за дом, с которыми Нора не знала, как поступить.

В очередной визит Джима и Маргарет она снова завела речь о Хоги. Джим интереса не выказал.

— Популизм — вот и все, чем он сейчас занимается. Я недавно видел его фото — восседает на коне, точно лорд.

— Да просто умора, — подхватила Маргарет.

— Ничего хорошего от него ждать не приходится, — подытожил Джим.

— Зато он единственный из политиков, кто печется о вдовах, — ответила Нора.

— Джим слышал о его похождениях в Кортауне, — сказала Маргарет.

— Шампанское пил, — пояснил Джим, — заказывал все новые марки, какие только имелись во “Флэш Хэррис”[35], а компанию ему составляли алчные подрядчики, адвокаты и такие же политиканы. И все смотрели ему в рот. Какой-то театр, право слово.

— Не вижу ничего плохого в том, что он развлекается, — сказала Нора.

Она подумала, что Морис наверняка заступился бы за Хоги. В отличие от Джима, он полагал, что старикам за семьдесят негоже занимать руководящие государственные посты, и ратовал за перемены.

Джим барабанил пальцем по подлокотнику кресла и тихо насвистывал. Он не привык слышать от женщин возражения, и она улыбнулась при мысли, что ему, если он продолжит у них бывать, придется научиться терпению.

Однажды мартовским вечером Нора открыла на стук, на пороге стоял мужчина, она узнала водителя грузовика — того самого из компании Гибни, что завел с ней беседу о беспорядках в Дерри. Она пригласила его в переднюю комнату, испуганно подумав, что с кем-то из детей что-то стряслось. Она мысленно перебрала всех. Донал сейчас сидит в лаборатории Маргарет и печатает фотографии, Конор в дальней комнате. А Фиону и Айну этот человек вряд ли знает, и если на то пошло, то и Уну, Джима и Маргарет — тоже. Гость явно нервничал.

— Простите, не знаю вашего имени, — сказала Нора.

— Мик Синнотт. Мы были хорошо знакомы с вашим отцом. Жили рядом на Росс-роуд. Мистер Вебстер обучал меня, упокой Господь его душу.

— Вы знали моего отца?

— Это было давно. Теперь уже мало кто его помнит. Сосед заходил к соседу как к себе домой. Так у нас было заведено.

Внезапно он расслабился, но Нора все еще не понимала, зачем он пришел.

— И чем я могу быть полезна? — Она постаралась взять тон не слишком властный.

— Сейчас скажу. Мне не советовали идти к вам, но дома я все рассказал моей хозяйке, мы с ней обсудили. Понимаете, весь персонал Гибни, за исключением нескольких человек, вступает в Ирландский профсоюз транспортников и разнорабочих, и мы собираемся сделать это тайно завтра вечером, в Уэксфорде. Если об этом пронюхают, то нам точно помешают, разделят нас, поманят всякими посулами. Другие считают, что вас не стоит в это посвящать: вы и с их семейкой дружите, и работаете неполный день, да и новенькая. Но я решил вам рассказать. Вы всю жизнь у меня на виду. Я помню, как вы выходили замуж, и много чего еще помню. Короче, так или иначе, мы все вступаем в этот профсоюз. А вас я знаю достаточно хорошо, чтобы не сомневаться — вы ничего не скажете завтра их дочке, и если желаете отправиться с нами, то мы вас подвезем, а если нет, то никто не сочтет грехом, что я с вами поговорил.

— Когда вы выезжаете?

— Должны быть на месте к восьми.

— И меня кто-нибудь захватит?

— Обязательно, с превеликим удовольствием.

— Что, правда все работники вступят?

— Все, кого мы позвали, — ответил он.

Нора молчала.

— Вам нужно подумать?

— Нет, я просто прикидываю, надолго ли это затянется.

— Честно говоря, никто из нас ничем подобным не занимался, и я знаю только, что желательно присутствие всех. Вожаки не хотят, чтобы кто-нибудь пообещал вступить, а потом сказал Гибни, что это не всерьез и ничего не было.

— Хорошо, — сказала Нора. — Я попрошу кого-нибудь присмотреть за мальчиками.

— Сам-то я не опасался, считал, что вы из тех, кто держит свои мысли при себе.

— И правильно, что не опасались.

— Ваш родитель гордился бы нами. Сил на городских заправил у него не хватало. Но он не был твердолобым консерватором — ничего такого, но держался при этом чинно.

— Я была старшей, так что помню его лучше всех, — улыбнулась Нора. — Сейчас ему было бы восемьдесят. Правда, трудно представить?

— Да почему нет, — ответил гость.

— Значит, я буду ждать завтра здесь в полседьмого.

— Кое-кто удивится, когда я расскажу. Мы пробовали сделать это несколько лет назад, нас тогда собралось раз, два и обчелся, и старик пригрозил уволить всех. Заявил, что разгонит всех, и нам пришлось утереться, потому что поддержки не было. Но при его сынке-рационализаторе да в наши ненадежные времена, когда сегодна работа есть, а завтра нет, поддержка будет почти наверняка. А в Уэксфорде есть важный один человек, его зовут Хоулин, правая рука Брендана Кориша[36]. Я знаю, что это больше не ваша партия, но они говорят, что наступает время перемен. Во всяком случае, этот малый из Уэксфорда научит Гибни хорошему тону, особенно молокососа.

Нора открыла ему дверь.

— До завтра, хозяйка, — бросил он, спускаясь с крыльца.

Он ушел, а Нора вдруг ощутила поразительную легкость, почти счастье. Мик Синнотт напомнил ей о былых годах, когда она была молода и ходила на танцы, его необычная уверенность, и разговорчивость, и сдержанные манеры были из того, ушедшего времени. Но главная причина состояла в том, что она взяла и сама приняла решение, даже не посоветовавшись ни с кем. Такое произошло впервые после продажи дома в Куше, и Нора радовалась, что не упустила этот шанс. Возможно, это и неразумно, ведь ей следует испытывать благодарность к Гибни. Но Нора не хотела быть благодарной — никому.

Она побеседовала с Доналом и Конором, договорилась, что они обойдутся без няньки и Донал до семи часов побудет у тети Маргарет.

Нора не знала, что надеть, и подумала, до чего же забавно, что никто, и уж всяко ни сестры, ни дочери и ни тетушка, не подскажут, в чем ей пойти на собрание Ирландского профсоюза транспортников и разнорабочих. В чем-нибудь скромном, решила она. Наденет то, что никому в глаза не бросится.

Надев простенькие юбку с блузкой и теплый кардиган, она с удовольствием подумала, как мало знают Гибни о том, что творится в их компании. Она сомневалась, что членство в профсоюзе хоть как-то отразится на ком-либо, Гибни просто примут случившееся. Но то, что все проделано у них за спиной, раздосадует их, а то и поразит. Пегги Гибни, подумалось ей, больше с нею не заговорит, и это вызвало странное чувство удовлетворения.

Она думала, что Мик Синнотт заедет за ней сам, но в дверь постучался Утиная Походка. А в машине на заднем сиденье сидела та самая молоденькая бухгалтерша, которой мисс Кавана приказала разрезать папки.

По пути в Уэксфорд Нора удивлялась, как сильно они не любят Гибни, особенно Томаса и Элизабет.

— Ходит за нами по пятам, — жаловался Утиная Походка. — Однажды у меня были дела в Блэкуотере и Килмукридже, а после в Риверчепеле и потом еще в Гори. День был погожий, летний, и я захватил с собой Риту с детьми, а план был такой: оставить их на пляже в Моррискасле, а под вечер заехать за ними и тоже окунуться. Проезжая Баллах, я заметил сзади машину, и за рулем сидел, конечно, Томас Гибни — он следовал за мной всю дорогу. В дальнейшем, когда мы встречались, он ни разу об этом не заговорил, но вот на что он убил целый день.