Колм Тойбин – Мастер (страница 47)

Лили мельком взглянула на Берджесса Нокса и носильщика, грузивших ее багаж на тележку, мгновенно все поняла и без единого жеста выразила свое одобрение. Переступив порог дома, она немедленно пообещала Генри, что больше никогда не повторит слово «очаровательный», но тем не менее она обязана отметить: дом сам по себе очарователен, а сад невероятно очарователен, и маленькая гостиная, которой он предложил ей воспользоваться, если нужно будет написать письмо, очаровательна, и ее комната, ну, тоже. Она тепло ему улыбнулась и коснулась его плеча – теперь она перестала восхищаться всем вокруг. Она так рада, что приехала сюда, сказала она.

За чаем в саду он внимательно наблюдал за ней. Она сочетала в себе живой ум и личный шарм, причем даже в большей степени, чем женщины предыдущих поколений с обеих сторон ее семьи. Она унаследовала от Нортонов характерное лошадиное лицо, но черты ее были мягче и приятнее. От матери ей достались глаза, и она точно так же улыбалась перед тем, как заговорить, и частенько – когда слушала. Но стоило улыбке исчезнуть, лицо ее представало во всей своей элегантной степенности, он видел перед собой молодую женщину, чей тон и манеры, умение быть одновременно церемонной и дружественной были для него внове. Он предвкушал удовольствие от общения с ней, пока она будет гостить.

Он водил Лили по городу, гордясь ее блеском и наслаждаясь беседой – то игривой, то вдруг остро приметливой. Она понимала, как настойчиво и неотрывно он наблюдает за ней, а горожане тем временем глазеют на них обоих. Он все больше восхищался ею – ее задумчивостью, углублявшейся с каждым шагом, и тем, какой счастливой она казалась, когда через некоторое время между ними воцарилось молчание, и как легко на лицо ее набежала созерцательная тень и оно стало мрачным и почти неприступным, будто печать ее предков никуда и не думала исчезать.

Сейчас ей было уже около тридцати, и что-то в ее характере – некоторая отстраненность, ирония – свидетельствовало о том, что права была ее тетя Грейс, когда говорила ему, что Лили никогда не выйдет замуж. У нее был собственный доход – не слишком большой, но достаточный, чтобы свободно разъезжать по Италии и Англии, возвращаясь на родину когда заблагорассудится, – точь-в-точь как Констанс Фенимор Вулсон. Генри сожалел, что у нее нет ни большого собственного дома, ни прославленного имени, и ему было почти горько, что она сосредоточилась на чем-то гораздо меньшем, а может, гораздо большем – на собственной независимости. Несколько раз во время обратного пути в Лэм-Хаус он ловил себя на том, что и тон ее, и широта взглядов, и странная свобода выражений, и некоторые особенности ее выговора до боли напоминают ему его сестру Алису. Обе выросли в похожих семьях, где идеи считались священными, уступая первенство лишь хорошим манерам, где упорядоченное сообщество, верующее в Бога, тяготело к идеализму и было готово доверять духу во всех его проявлениях. Но если неугомонность Джеймсов только сильнее выбила Алису из колеи, Лили унаследовала нортоновское спокойствие, не пожертвовав при этом остротой своих суждений. Он бы отдал все на свете, чтобы его сестричке достались уравновешенность и самообладание Лили.

Перед тем как подали ужин, он оставил Лили в комнате наверху, а сам пошел проверить столовую. У распахнутой двери столовой он встретил Берджесса Нокса. Его крошечное лицо наморщилось от беспокойства, а движения были нервными. Берджесс дал понять, что источник его беспокойства находится в столовой, и когда Генри туда вошел, то увидел огромное багровое пятно на скатерти.

– Ее нужно сейчас же заменить, – сказал Генри.

– Она сказала, что и так сгодится, – ответил Берджесс.

– Миссис Смит?

Берджесс кивнул:

– Она не разрешает ее перестелить, сэр.

Отворив дверь кухни, он увидел мистера Смита. Он сидел за просторным столом, уронив голову на руки. Миссис Смит, стоя у плиты, помешивала что-то в горшке. Увидев его, она ничего не сказала, только пожала плечами в знак собственного бессилия и безразличия. Генри произнес как можно громче:

– Скатерть следует немедленно заменить, а дворецкий должен вернуться к исполнению своих обязанностей.

Миссис Смит положила ложку и направилась к столу. Она решительно встала за спиной у мужа и по-мужски обхватила его за плечи. Рывком она поставила его на ноги, а когда он смог стоять прямо, отпустила. У него, как обычно, был остекленелый взгляд, но он осознал присутствие хозяина в кухне, а затем принужденной, скованной походкой двинулся в сторону шкафа в углу.

– Ужин через пятнадцать минут, – сказал Генри. – Я хочу, чтобы все было в порядке, начиная со скатерти.

Когда он проводил Лили Нортон в столовую, то сразу заметил, что скатерть заменили и стол сервирован превосходно. Он усадил Лили спиной к дверям. Он не знал, сможет ли Смит подавать блюда, или это придется делать Берджессу Ноксу, а то и самой миссис Смит придется занять его место. Но когда Смит наконец вошел в комнату с первым блюдом и начал разливать вино по бокалам, Генри, как никогда остро, ощутил, что дворецкий едва держится на ногах и практически ничего перед собой не видит. Странное это было опьянение. Смит не качался, не спотыкался. Скорее наоборот – ходил прямо, будто по невидимой линии на полу. Или же стоял как вкопанный. Безмолвно. Похоже, он проспиртовался до такой степени, что превратился в деревянного болвана.

Генри старался не задерживать взгляд на Смите и вести обычный разговор, даже когда Смит наливал вино. Насколько он мог судить, Лили Нортон ничего не заметила, но теперь он уже твердо знал, что ему придется найти способ отказать Смитам от места. На следующий день к обеду ожидалось еще двое гостей, а третий обещался прибыть послезавтра к ужину. Значит, он должен действовать, хотя и не знал, как подступиться к этому и в какую форму облечь.

– А знаете, – сказала Лили, – я не бывала в Венеции после того, как умерла Констанс, но встречалась с другими – теми, кто туда ездил, – и все в один голос говорят: что-то произошло с той улицей, в том месте, где она упала. Все обходят эту улицу стороной. И никто так и не может поверить, что Констанс покончила с собой. Это ведь совсем не в ее духе.

Глаза ее спокойно посмотрели на него, потом она перевела взгляд на тарелку, стоявшую перед ней, словно какая-то новая мысль пришла ей в голову. Она снова взглянула на Генри.

– У меня был долгий разговор с человеком, который знал ее сестру, – сказала она. – Ее родные переживают, что многие ее бумаги пропали – письма, дневники и другие личные записи. А как она провела последние свои недели, вообще загадка для всех.

– Да, – сказал Генри, – все это очень печально.

Смит открыл дверь и замер в безмолвии, вглядываясь в комнату, словно она была погружена в темноту. Лили обернулась и увидела его. Полминуты он маячил в дверях неподвижно, будто застыл на грани, разделяющей призрак и того, кто смотрит на призрак. А потом медленно двинулся к столу, собрать тарелки. Он собрал их сдержанными, довольно картинными жестами и удалился без приключений.

– Она была печальна и глубоко одинока, – сказал Генри.

И уже после понял, что выпалил это слишком торопливо.

– Она была очень талантливой романисткой и выдающейся женщиной, – сказала Лили Нортон.

– Да, весьма, – подтвердил Генри.

Они помолчали, дожидаясь возвращения Смита. Генри вдруг понял, что не может сменить тему прямо сейчас – что-то в тоне Лили не позволяло ему сделать это.

– Я считаю, она заслуживала лучшей жизни, – произнесла Лили, – но, видно, не судьба.

В последней ее реплике не было ни тени смирения или принятия, скорее – сетование, горечь. Генри вдруг понял, что она заранее спланировала этот разговор, и все, что происходило сейчас в его маленькой столовой, было мастерски и незаметно разыграно ею. Он с нетерпением ждал Смита, надеясь, что его приход – не важно, насколько тот пьян, – прервет эту натянутую беседу, которая неизбежно ведет в такому же натянутому молчанию.

– Тем летом мы все были с ней, – продолжала Лили, – она была так увлечена, горела планами и мечтами. Все мы помним Констанс счастливой, невзирая на ее склонность к меланхолии. Но все рухнуло.

– Да, – сказал Генри.

Смит отворил дверь, за спиной у него маячил Берджесс Нокс. На Берджессе была куртка явно с чужого плеча, в которой он смахивал на бродягу. Смит внес блюдо с мясом, Берджесс – остальные тарелки. Лили Нортон обернулась и наблюдала за ними, и в эту секунду Генри увидел, как ее осенило, что происходит в Лэм-Хаусе. Ее утонченность и самообладание куда-то подевались. Она казалась встревоженной до крайности, а ее улыбка, когда она отвернулась от слуг, была принужденной. В этот момент Смит начал наливать ей вино в бокал, но руки у него ходили ходуном. Трое присутствующих беспомощно наблюдали за тем, как он расплескал немного, а затем, пытаясь исправиться, налил вина прямо на скатерть. Дворецкий развернулся и пошел от стола к двери неуверенной, шаркающей походкой, бросив Берджесса Нокса прислуживать за столом в одиночку.

Они ели молча, поскольку к теме, которую он хотел сменить, прибавилась тема, о которой не хотелось упоминать. Он знал, что, если задаст Лили какой-нибудь прямой вопрос – о ее тетке или о планах, – она рассмеется или вспыхнет. Так что он умыл руки и молчал, предоставив ей самой выбирать направление беседы.