Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 37)

Голдовский (разомлев). А хорошо быть советским писателем…

Галилов (поддерживая разговор). Мы и не жалуемся. Только писать много приходится. Особенно жалоб и предложений.

Раздается звонок.

Успенский. Толь, будь другом, выскочи к калитке, погляди, кого ещё нам бог дает.

Галилов. Носит их, понимаешь. То тебе кандидат, то милиционер, у нас только Политбюро ещё в доме не было… (Выходит в сени).

Голдовский. Всё! Будем работать! Дальше у нас пьеса «Дядя Фёдор, пёс и кот».

Входит задумчивый Галилов.

Галилов. Завмаг приезжал. Им большую партию телогреек прислали. Из Алжирской народной республики. Не знает куда их девать. Нам не нужно?

Успенский. Возьмём парочку на пробу. И человека уважим, и сами погреемся. Только скажи, чтобы про валенки не забыл. На дворе уже давно гласность, а у нас одна пара валенок на двоих.

Голдовский. Ну, допустим, при наличии двух автомобилей, это не трагедия.

Успенский. В Сан-Франциско не трагедия. А в посёлке Клязьма Московской области – катастрофа. Случись метель – отсюда ни одна машина не вывезет.

Голдовский. Может, вам не валенки нужны, а трактор?

Галилов. Трактор, конечно, нужен… (Задумался). Пойду-ка я в баню. У меня там ещё австралийцы сидят голодные.

Голдовский.?

Успенский. Обыкновенные австралийцы. Муж, жена, трое детей и кенгуру.

Галилов. Путешественники. Их из гостиницы выселили, по случаю пленума Общества дружбы.

Успенский. Иди, Толя, а мы тут с Борисом Палычем об искусстве поговорим. Только не забудь, что я через полчаса уезжаю. В моё отсутствие займи гостя. В баньку своди. А то ещё подумает, что там одни иностранцы бывают.

Галилов. Да что он, дурак, что ли? У нас в этой бане вся современная литература жила и мылась… (Уходит).

Голдовский. Хороший человек Анатолий Юрьевич. Душевный, хозяйственный. Дядю Фёдора не с него писали?

Успенский. Тогда Толя у меня ещё не работал. Он, чудак, в то застойное время преступников ловил. А я с тем же успехом ловил издателей… «Дядю Фёдора» написал быстро и с удовольствием. Потом из повести сделал пьесу, которая сразу же стала шлягером. У нас в стране первым её поставил Московский областной театр кукол. Помню, я немножечко обалдел, когда увидел на сцене Дядю Фёдора ростом в два с половиной метра и почти трёхметровую куклу почтальона Печкина, которую «вели» два актера. Было это в одном из залов театрального музея имени А. Бахрушина, в красивом особняке у Павелецкого вокзала…

Затемнение. Звучит «Дубинушка» в исполнении Ф. Шаляпина. В темноте слышно, как рабочие сцены меняют декорации. Наконец топот, шум на сцене, и песня затихает. Медленно зажигается свет. Зрители как бы переносятся в музей Бахрушина, о котором вспоминает Успенский. В центре сцены – огромный портрет Фёдора Ивановича Шаляпина. По бокам – стеклянные шкафы, в которых выставлены его сценические костюмы, обувь и трость. На авансцене диван, на котором когда-то сидел великий русский артист Михаил Семенович Щепкин. У дивана – гримировальный столик с зеркалом, в которое смотрелась народная артистка СССР Татьяна Доронина. Впрочем, может быть, и не она. На диване М. С. Щепкина сидят двое: Э. Успенский и Режиссёр – длинноногий молодой человек лет тридцати, но уже в бороде и усах. Вокруг дивана на обыкновенных стульях – человек пятьдесят детей. Все присутствующие, включая Шаляпина, заинтересованно смотрят на импровизированную сцену, где заканчивается спектакль Московского областного театра кукол «Дядя Фёдор, пёс и кот».

Дядя Фёдор. Слушайте, всё у нас есть. И дом, и корова, и трактор. Но в городе есть мама и папа, которым без нас очень плохо. Вы как хотите, а я в город поеду. Кто со мной?

Кот. Я! (Замялся.) Я бы поехал… Кабы один был. А Мурка моя? А дом? А хозяйство? И потом, я к деревне привык. Меня все уже знают. Здороваются. А в городе надо тысячу лет прожить, чтобы тебя уважать начали.

Дядя Фёдор. А ты, Шарик? Поедешь?

Шарик. Ты, дядя Фёдор, лучше сам приезжай. В гости.

Кот. Правильно. Зимой на лыжах, на коньках. А летом на каникулы.

Шарик. Заводи трактор. (Из-за угла появляется Печкин).

Печкин. Так, так… Уезжает дядя Фёдор…

Внезапно спектакль прерывается, и на сцену выскакивает Режиссёр.

Режиссёр. Стоп! Стоп!.. Дети! Помогите нам разобраться, как закончить эту сказку. Эдуард Успенский предлагает простить Печкина за все его злодеяния и подарить ему велосипед. А я – против. Потому что это неправильно. Человека нельзя исправить при помощи велосипеда. Если почтальона Печкина простить, то он из пса Шарика шапку сошьёт, а кота Матроскина в поликлинику сдаст для опытов… Так будем прощать Печкина, или нет?

Дети. Нет! Никогда! Не будем!

Режиссёр (победно). Вам ясно, Эдуард Николаевич? (Уходит со сцены и садится на диван М. С. Щепкина.)

На сцену выходит Э. Успенский.

Успенский. Значит, при помощи велосипеда Печкина не исправить?

Дети. Нет!..

Успенский. А при помощи мотоцикла можно исправить?

Среди детей некоторое смятение.

Успенский. А при помощи автомобиля можно?

Дети. Можно! Нет! Ещё как!

Успенский. А при помощи вертолёта или космической ракеты?

Дети. Можно!.. Можно!.. Можно!..

Успенский (режиссёру). Ясно?

С видом победителя садится на диван М. С. Щепкина. Неожиданно громко звучит ария Мефистофеля из оперы Ф. Гуно «Фауст» в исполнении Ф. И. Шаляпина. «…На земле весь род людской…» – гневно гремит бас, в то время как свет медленно гаснет. Слышна возня рабочих сцены, меняющих декорации. Наконец перестановка заканчивается, и после сатанинского хохота дается свет на сцену.

Снова – кухня в доме Успенского.

Успенский.…Я ему говорю: «Ясно?» – и скромно сажусь на своё место. Эффектно получилось. Но театр всё же настоял на своём, и Печкина не простил. Режиссёр здесь не понял одной, по-моему, простой вещи, в «Дяде Фёдоре» все характеры героев – детские: и Папа, и Мама, и Шарик, и Матроскин – всё это дети, которые играют во взрослых. Они «взрослые» – понарошку. И Печкин в том числе. Не вредитель, не оперуполномоченный, не иностранный шпион. Он обыкновенный ребёнок, у которого нет велосипеда…

За окном вдруг прозвенел велосипедный звонок.

Голдовский. Вы тут ещё и духов вызываете?

Успенский. Это мои австралийские гости. Уезжают в Латинскую Америку.

Голдовский (с сомнением). Впятером на одном велосипеде?

Успенский. Почему же впятером? Я – шестой. У меня тоже велосипед есть.

Голдовский. Значит, уезжаете?..

Успенский. Я ненадолго. Провожу до Нового Иерусалима – и обратно. Краля! Найди Голдовскому «Дядю Фёдора». Пусть почитает. Пока!

Прихватив со стола большое яблоко, Успенский выходит. Краля взлетает на подоконник, роется в куче рукописей. Наконец, найдя нужную, сбрасывает её на стол. На ней написано:

«ДЯДЯ ФЁДОР, ПЁС И КОТ».

Баня. Когда занавес открывается, ничего кроме пара не видно. Изредка из недр раздается рев и фырканье. Наконец, пар кое-где рассеивается. Будто на белом облаке, как два апостола, сидят Галилов и Голдовский. Настроение у обоих приподнятое. Поют:

Что может быть прекрасней Осинок и берёз, Осинок и берёз. Всего одно изделье — Уральский пылесос, Уральский пылесос!..

Галилов (продолжая банный разговор). И вот – сбылась моя мечта. Я стал следователем. Романтик!.. Думал, буду ловить жуликов и других преступных элементов. Пока разобрался что к чему, исписал гору бумаг, справок, отчётов, протоколов, выписок… Кроме того, успел выловить десяток бедолаг – мелкой преступной сошки, потому что, как выяснилось много позже, главные жулики были моими начальниками и носили генеральские погоны. И вот, Борис Палыч, посмотрел я окрест себя, и душа моя страданиями была уязвлена…

Голдовский. Толь, будь другом, не говори красиво…

Галилов. Махнул я рукой на эту романтику и ушёл в большую литературу. Здесь, конечно, тоже жулики есть, но я тебе скажу – меньше. Кроме того – «литературный секретарь» – это звучит гордо. Не место красит человека, а человек место! Любите книгу – источник знаний! Книга – лучший подарок. А ну-ка, поддай!

Сцену опять заволакивает паром. Гремит дуэт.