Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 34)
– Да я только минуту назад узнала… Простите за беспокойство…
– До свидания, Ая эН.
– До сви…
– Пип! Пип! Пип!
Постояла я ещё с Серёжей под дождём, пока он докуривал. И пошла себе домой. Там такая была маленькая улочка. Пустая почти всегда. Вела вверх, в горку. И вот я по ней, понуро, как та лошадка…
Не успела отойти на сто метров, как снизу:
– Айка-а-а!!! Вернись! Вернись!
Оглядываюсь. Стоит Серёжа и руками машет:
– Вернись! Тебя взяли!!!
За эти пять, максимум десять минут, Успенский успел: всё решить и переиграть; позвонить человеку, которого взял, и отказать ему; позвонить директору «Эгмонта» и сказать, что берёт меня; позвонить Сергею, чтобы он меня вернул. Оуч!!!
И… Какой же это был прекрасный, волшебный осенний день! Вы даже не представляете! Обалденный день!
…Почти в это же время произошла и смена редактора журнала «Простоквашино»: новым главредом стал Михаил Першин. Мы моментально подружились. Бывают люди, с кем словно в резонанс попадаешь – это оказался тот самый случай! С Успенским такого резонанса у меня не возникало, просто рядом с ним было очень комфортно. Мы встречались по пятницам – в этот день мы с Мишей отправлялись на литсоветы по нашим журналам. Часто, точнее, почти всегда, бывал на них Стас Востоков. Приезжали и художники, и авторы, и люди, которые не имели никакого отношения к журналам… Телефонов у Эдуарда Николаевича было то ли два, то ли три, и они звонили буквально раз в три минуты. Иногда он сбрасывал, иногда отвечал, иногда кричал в другую комнату: «Толя! Эля! Кто-нибудь! Возьмите! Я работаю!»
Мы обычно сидели в большой комнате за огромным «совещательным» столом. Поверхность его была полированная, и журналы с глянцевыми обложками спокойно могли долетать с одного торца до другого, словно ранее занимались фигурным катанием. Весело! Только однажды журнал полетел от Успенского ко мне не весело. Дело было так…
Первая часть истории. Тексты в номер я отбирала на своё усмотрение и приносила на одобрение. К моему выбору у Эдуарда Николаевича обычно претензий не было. Конечно, я учитывала его вкусы. Например, в стихах он желал видеть действо, драйв, а уже только после – рефлексию. И так далее. Речь сейчас не об этом. После утверждения текстов я искала художников. Эскизы будущих разворотов (изредка уже с черновой вёрсткой, которую я скоренько набрасывала в фотошопе) разбирались дольше и пристрастнее. Что-то нравилось, что-то отметалось, что-то отправлялось на доработку. В целом тоже проблем не было. И вот как-то раз, глядя на один разворот, большой такой картонный лист, полностью готовый, Успенский расплылся в довольной улыбке:
– Вот это здорово! Вот Ая молодец! Всё идеально! И света много, и пространство решено, и форма стиха обыграна. …Миша! Бери пример с Аи!
Вторая часть истории. Прошло чуть больше месяца. Журнал с тем разворотом вышел, и свежий номер я принесла на нашу очередную пятницу. Эдуард Николаевич был не в духе. Он полистал журнал и уставился на тот самый, где и света много, и пространство решено.
– Что это? – скривился Успенский. – Почему тут столько пустого места? Что это за художник? Почему вы это мне не показывали раньше?
И журнал полетел по столу-катку. Не фигуристом, а хоккеистом. Гол!
– Как не показывала? – удивилась я. – Вы видели, и вам понравилось!
– Мне понравилось?! – обалдел Успенский.
– Да! – закивали Миша и Стас.
– Не может быть! И что я сказал? И как я сказал?
– Вы сказали примерно так… – заявил Стас, взяв в руки злополучный журнал, откинувшись и покачиваясь на стуле, на задних его ножках. – Вот, Айка, молодец Айка! И света много, и вообще шедевр! Миша, учись выбирать художников! …Примерно так вы сказали.
Успенский засмеялся, почесал ухо и попросил, чтобы мы кинули в него журналом. Журнал полетел обратно. Прицельно рассмотрев злополучный разворот, мэтр сказал:
– Ума не приложу, как я мог это одобрить, а потом ещё и забыть! Ладно. А вроде и не плохо, да?
– Да отлично! – хором выдали мы. – И света много, и пространство решено, и форма стиха обыграна.
– Да ну вас! – фыркнул Успенский. – Несерьёзные вы люди, детские писатели! Зачем только я с вами связался? Делайте, что хотите, мне всё равно!
…Вскоре ему и в самом деле стало всё равно, он потерял интерес к журналам. Да и «Чебурашка» спустя некоторое время перестал выходить. Продавался от отлично, но были некоторые другие проблемы.
Кстати, образ Чебурашки в журнале отличался от привычного. Например, у него был полосатый пушистый хвост, как у котёнка. Читатели приняли такую трансформацию спокойно. Поступило лишь несколько звонков от возмущенных бабушек («Вы что, не знаете, как выглядит Чебурашка? А вот мы пока-а-жем Успенскому ваше творчество!» – «Да он в курсе, не волнуйтесь! Каждый номер одобряет, мы самоуправством не занимаемся!» – «Да? Ну тогда другое дело…») и агрессивного папы («Я на вас в суд подам за такого Чебура! На всех подам! Сегодня же!» – «Подавайте, это ваше право…»). Остальных нисколько не волновало, есть у малыша с круглыми ушами некруглый хвост или нет…
Так сложилось, что после «Чебурашки» я писала сценарии, а также была шеф-редактором познавательно-развлекательной телепередачи по произведениям Успенского «Советы профессора Чайникова». В этот процесс Эдуард Николаевич совсем уже не вмешивался, но передачи смотрел, во всяком случае, первые десять – точно. Всего вышло 52 серии, а занятная история получилось с самой первой серией. Успенский должен был сыграть сам себя. По моему сценарию. Встретиться со своими героями, о чём-то там с ними поговорить, представить их зрителям. Прежде чем садиться писать, я позвонила:
– Эдуард Николаевич, я планирую сделать так-то и так-то, как вы считаете…
– Ой, Айка, не морочь мне голову! Пиши как хочешь!
– Да, но это же вам на камеру говорить! Играть…
– Ну и что? Что я, не сыграю, что ты там напишешь на десять минут?!
– Да, но вдруг вам не понра…
– Понра! Пиши давай.
Хорошо-о-о. Я пишу, шлю ему. Он отвечает, мол, получил, прочёл, всё отлично.
День съёмки. Меня на площадке нет – я же сценарист, моё дело сделано, зачем мне там быть? Тем более суббота, выходной (а у меня по-прежнему полная загрузка в издательстве, одни журналы сменяются другими). Вдруг звонок продюсера, Ноны Агаджановой, а фоном – голос режиссёра, Дани Руденко. И они хором:
– Спасай!!! Успенский пришёл, по сценарию ничего не сказал, в камеру рукой помахал: здравствуйте дети, смотрите новую передачу и будьте счастливы! И ушёл. А у нас один съёмочный день. И нужен срочно текст минут на десять!
– Так у вас же в почте второй файл, – говорю я. – Со сценарием на тот случай, если Эдуард Николаевич вообще не придёт или скажет совсем не то.
Большой ребёнок. Быстрый. Умный. Активный.
Что-то из его творчества мне очень нравится, что-то не нравится совсем. Но в одном Эдуард Николаевич точно был гениален: он вовремя и умело понял, что эпоха просто-писателей прошла, что теперь хороший писатель должен быть ещё и хорошим менеджером, уметь себя подать и – да, продать. Такова жизнь. Которая у нас пока есть, а у него уже, увы, нет.
Вспоминая «чебурашкины пятницы» я жалею только об одном. Нам всем было так хорошо, что мы не думали о том, чтобы снять видео или на диктофон встречи записывать. Даже фотографию ни одну на память не сделали. Дураки.
Борис Львович
Успенский был человек боя! Он воевал постоянно и сразу на несколько фронтов. Это были и благородные войны – такие, например, как бой с Советской властью за авторские права, в результате которого его едва не запихнули в психушку с диагнозом «вялотекущая шизофрения».
А иногда вцеплялся в человека, который «ни сном, ни духом», и давай воевать! А через месяц остывал, забывал и опять становился с ним другом не разлей вода…
Я однажды спросил его: «Эдик, чего ты всё время воюешь? Брось ты это дело, не трать силы на ерунду…» – «Бор-ря! – прокричал он мне в трубку. – Если я с утра не знаю, с кем я сегодня воюю, мне скучно жить!» – «Эдик, – говорю, – ты же великий детский писатель. Пиши!» – «Я и пишу, – ответил он, – с восьми утра до одиннадцати! А потом ещё целый день что делать?»
Наши с ним отношения в этом смысле претерпевали соответствующие изменения. Вообще говоря, он очень ценил моё знание безмерного количества песен, умение найти к каждой, как говорят на эстраде, точный «ходильник» и реализовать его с успехом у публики. Когда Успенский был особо мной доволен, он пафосно произносил: «Львович – это наше всё!» Сам он петь не умел, знал не больше десятка песен, но это всё с лихвой перекрывалось тем, что он был Гений и Первооткрыватель – он «Нашу Гавань» придумал, создал и раскрутил. Я, зная ревнивый характер Успенского, факт его первенства всячески подчёркивал при каждом удобном случае. Но иногда приходилось ради дела отбрасывать политесные реверансы.
Приехали мы с «Гаванью» на гастроли в Америку. Первый концерт в Нью-Йорке, на Брайтоне, в «Миллениуме»: «тысячник» битком, билеты не дешёвые, по 50 баксов. Мы, как водится, все сидим на сцене – это был привычный Успенскому формат писательских встреч с народом. Он ведёт концерт, шутит-балагурит… и всё мимо. Я с ужасом вижу, как зал холодеет и отстраняется. Брайтонские евреи – публика особая. Придя домой, каждый из них снимет трубку и позвонит родне в соседние города: «Фира, ты взяла билет на «Гавань»? Так сдай, не ходи, я сегодня была – скучища!» И в Бостоне, Филадельфии, далее везде, – мы получим полупустые залы. Поняв это, я улучил удобную минуту, вылез с каким-то анекдотом и дальше по возможности «брал огонь на себя» – я хорошо знаю, как разговаривать с этой публикой. Когда в финале концерта я произнёс на идиш «Зай гезунд биз гундерт цванциг ёр унд хобн нахес фун ди киндер!» – «Чтоб вы все были здоровы до ста двадцати лет и имели счастье от детей!» – её никто не понял из сидящих на сцене, но хорошо понял зал и буквально взорвался аплодисментами. Мало того, особо эмоциональные зрители вскочили на подмостки начали меня качать…