Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 24)

Вольера простояла пустой несколько месяцев. И вот как-то раз, когда я гостил у Эдуарда Николаевича и уже собирался уезжать, ему позвонил наш общий знакомый из Московского зоопарка. Он сказал, что посетители принесли ему ворона, и спросил, не хочет ли Эдуард Николаевич взять эту птицу себе? Эдуард Николаевич хотел.

– Поехали! – сказал мне Успенский и стал искать коробку для ворона.

Я был не против, но меня смущало одно обстоятельство. Было лето, стояла жара, и Успенский ходил по дому в майке и спортивных трусах. Найдя подходящую коробку, он не стал переодеваться, а просто надел на майку пиджак и поспешил с коробкой к машине.

– Эдик, надень брюки! – крикнул Юрьич (Анатолий Галилов), многолетний секретарь Эдуарда Николаевича.

– Ерунда! – махнул рукой Успенский и сел за руль.

– Эдуард Николаевич! – воззвал Алексей Морозов, архивариус передачи «Наша гавань». – Нельзя так ехать!

– Садись, Стас, садись! – торопил Успенский.

Я сел, мы поехали. Подъехали к Московскому зоопарку со стороны Зоологической улицы, я взял коробку, и мы пошли к служебному входу. На входе дежурили две пожилые охранницы. Смотрят, вроде Успенский, но в трусах. И в пиджаке.

– Вы к кому? – спрашивают, будто не узнали. Хотя по глазам видно – узнали.

– Мне тут ворона приготовили! – энергично отвечает Эдуард Николаевич.

– Кто?

Эдуард Николаевич назвал фамилию сотрудника.

Охранницы переглянулись. Они попали в сложную ситуацию: не пустить Успенского в зоопарк – скандал! Но пустить в трусах – скандал ещё больший!

И они решили переложить ответственность на нашего знакомого. Охранницы вызвали его на проходную по телефону, и мы, заслоняя Успенского своими телами и объёмистой коробкой, сопроводили его к кормокухне, где сидел ворон, благо идти было недалеко.

Там наш знакомый пересадил ворона из переносной клетки в коробку, Успенский поблагодарил сотрудников, я взял коробку и, загораживая ею Эдуарда Николаевича, понёс к машине.

В пути до Троицка ворон крепким клювом наделал в коробке дырок, но вылезти не вылез, и был благополучно водворён в отремонтированную вольеру.

Когда Успенский сказал, что раньше он в Финляндии был популярней Туве Янссон (создательницы знаменитых муми-троллей), я не очень поверил. Но оказавшись вскоре в Финляндии, с удивлением обнаружил, что Эдуарда Николаевича там действительно знают все. Во всяком случае, все, с кем я общался. Знают и любят. В Финляндии перевели многие его книги, знают мультфильмы по его сценариям, а в театрах и сейчас ставятся спектакли по его пьесам. Из двух русских авторов, чьи переводы мне удалось обнаружить в детском отделе главного книжного магазина в Хельсинки, один был Успенский с «Дядей Фёдором», а второй, совершенно неожиданно, Лев Толстой со сказкой про уточку. Вообще, «Дядя Фёдор» – одна из самых любимых книг в Финляндии и переиздаётся постоянно, причём обязательно с рисунками Геннадия Калиновского! Как-то очень хорошо легла эта книга на душу финна, который и сегодня не теряет связи с природой, с животными и, я бы добавил, с тракторами (вспомним про Тр-тр Митю)! Ведь в Финляндии, во всяком случае, в южной части, трудно найти пейзаж, который бы не включал в себя поле с пашущим, сеющим или убирающим урожай трактором.

Когда Эдуард Николаевич переехал в новый дом в деревне под Троицком, я стал реже бывать у него, уж очень далеко и неудобно добираться: приходилось ехать с велосипедом на электричке, а потом семнадцать километров пилить по песчаной обочине рядом с то и дело пролетающими мимо фурами. Только два раза успел я съездить к нему на велосипеде и на второй раз сломал седло. Обратно меня и сломанный велосипед уже вёз Успенский.

С той поры я стал ездить в Троицк с Сергеем Васильевичем Агаповым, который и по сию пору заведует домом-музеем Корнея Чуковского в Переделкино и в отличие от меня является не вело-, но автовладельцем. Эдуард Николаевич много сделал для музея Чуковского, часто выступал на знаменитых «летних» кострах в музее, за что там его любят и ценят.

Маршрут у нас с Агаповым был такой: я на велосипеде приезжал в музей, оттуда мы с Сергеем Васильевичем ехали на машине в Троицк. Там обязательно заворачивали в маленькую пекарню, где выпекались удивительные пироги: с яблоками, с вишней, с сыром, с картошкой и даже, кажется, с рыбой. Сергей Васильевич всегда накупал их много, после чего мы наконец отправлялись к Успенскому и буквально заваливали его этими пирогами. Успенский доставал молоко «Простоквашино», а его чудесный домохозяин-китаец по имени Фан заваривал чай и пёк блины. И начинался пир! Должен сказать, что вкуснее блинов я не ел!

Потом мы шли прогуляться у пруда во дворе, где жили осётры и лягушки. По двору ходил бравый петух в окружении россыпи кур. А перед прудом поднимались высоченные качели, раскачавшись на которых можно было улететь прямо в пруд. С другой стороны пруда стояли кресла, в которых хорошо было сидеть с удочкой и рыбачить. В одном из этих кресел временами сиживал Владимир Войнович, который нередко приезжал к Успенскому, чтобы порыбачить, а потом и съесть с Успенским пойманного осетра. Правда, мы с Войновичем у Успенского не пересекались. Классики предпочитали рыбачить в уединении – только они и осётры!

Но у Эдуарда Николаевича мы не только прохлаждались и пировали, иногда приходилось и поработать, например, перетащить из комнаты в комнату какую-нибудь мебель. А однажды, едва мы сели со своими пирогами за стол, Успенский сообщил, что ему надо съездить поменять на машине «резину».

– Давайте мы поменяем! – вызвался Агапов.

Успенский не отказался. И мы, вместо того чтобы разговаривать о литературе, политике и премии Чуковского, по поводу которой, собственно, и приехали, часа полтора меняли «резину» на машине Успенского. А когда закончили, времени на разговоры уже не осталось, и мы, кое-как отмывшись, откланялись. На прощание Успенский вручил нам наши несъеденные пироги. О премии же Чуковского пришлось договаривать по телефону.

Успенский не очень любил и не вполне понимал лирику. Он считал, что главное в произведении для детей – интересный сюжет, созданием которого Эдуард Николаевич владел мастерски. А ещё он сделал удивительный расчёт:

– На каждой странице книги должно быть три гэга. Сделаешь больше, получится перебор, а меньше – будет скучно, дети не станут читать.

Но самая удивительная его формула была такой:

– Нужно придумать бред, попытаться найти в нём внутреннюю логику и на её основе построить сюжет! Так я написал «Меховой интернат».

Способ, безусловно, интересный. Только вот, боюсь, чтобы им воспользоваться, нужно иметь талант Успенского!

В последние годы он, бывало, огорчался, говорил, что не чувствует современных детей. И всё же, как правило, выступления ему удавались. Однажды после поездки в школу он сказал с довольным видом:

– Ты знаешь, а я у них, оказывается, «прикольный писатель»!

Виктор Лунин

Эдуард Успенский – поэт, писатель и человек

Шёл 1974-ый год. Моей дочке Лене было тогда что-то около трёх лет. Я постоянно доставал для неё детские книжки. В основном это были уже известные авторы-классики. И мне казалось, что я знаю всех лучших на тот момент детских писателей и поэтов. Знанием этим я очень гордился. Но Марина Титова, редактор в дошкольной редакции издательства «Детская литература» – я ей принёс в тот день свои стихи для сборника «Между летом и зимой», который она тогда собирала, – вдруг сказала:

– Знаешь, твои стихи мне чем-то напоминают стихи Эдика Успенского. Ты читал его замечательное «Академик Иванов»?

– Нет, – сказал я, – мне вообще такой поэт неизвестен…

– Напрасно, – Марина взглянула на меня с сожалением. – Почитай. Тебе есть чему у него поучиться.

Вот так я познакомился с Эдуардом Успенским, сначала – в разговоре, а спустя несколько дней – с его стихами. Их я нашёл рядом с домом в детской библиотеке на Большой Угрешской улице, и эти отроумные и яркие стихи показали, что Марина была права. И особенно понравился мне этот самый академик Иванов. А потом я купил и прочитал дочке лёгкие и свободные от советских штампов повести Успенского – «Крокодила Гену» и «Вниз по волшебной реке», которые очень ей и мне полюбились.

С самим Эдиком я познакомился лишь года два спустя. Это случилось опять же в дошкольной редакции «Детской литературы», где он оказался в один час со мной. Марина и Карл Арон, редактор, с которым я тогда работал, меня ему представили. Эдик, мельком взглянув на меня, сказал что-то насмешливое, но не обидное и, занятый разговором с Мариной, больше не обращал на меня внимания. Я тоже продолжил беседовать с Карлом, однако время от времени на него посматривал. Всё-таки он был в тот момент самым известным из наших детских писателей. Это я уже понял. О нём говорили. Его книги были на слуху. На меня тогда Эдик произвёл впечатление человека необычайно быстрого в реакциях, даже резковатого. Выражение его лица постоянно менялось от улыбчатого до сосредоточенного. По отдельным репликам, которые до меня доносились, было заметно, что характер у него не простой. И он, в отличие от меня, умеет настаивать на своём.

Во второй раз мы с Эдиком увиделись спустя довольно много времени в ЦДРИ, где был какой-то вечер для детей. Туда пригласили нескольких писателей. Но я запомнил только Эдика и Вадима Левина, чья книга «Глупая лошадь» произвела на меня огромное впечатление. Они выступали живо, ярко, и дети великолепно их принимали. Смех в зале не умолкал. Я тоже старался понравиться. Для меня эта встреча была первой в жизни перед большой аудиторией. Выступать я ещё не умел и читал стихи по бумажке. Но читал с выражением. Так что дети тоже неплохо реагировали. Я ждал, что Эдик и Вадим ко мне после подойдут и что-нибудь скажут о моём выступлении. Да, я этого ждал. Но напрасно. Они были заняты детьми и собой, не обращая на меня внимания. Теперь я думаю, что это правильно. Если бы я сделал что-то не так, они бы точно ко мне подошли.