Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 14)
А теперь – ответ на вопрос про вёдра. На обратном пути он собирал в них пустые бутылки и прочий мусор, который оставляли некультурные отдыхающие, и выбрасывал в помойку.
Я счастлив, что в моей жизни был Эдуард Николаевич Успенский! Он научил меня самому главному – относиться к детям с уважением. Быть с ними на равных.
Ханну Мякеля
Из книги «Эдик»
С Толей я сдружился крепче прежнего. Он писал мне даже чаще Эдуардa, исполняя свои обязанности литературного секретаря, – то есть по просьбе Эдуарда. Но ещё и по собственному желанию…
Так что, кроме меня, за Эдуардом присматривал и Толя. Это было нужно, по крайней мере на наш взгляд, ведь нам был даже слишком хорошо известен темперамент нашего вождя. Мы поклонялись нашему вождю, но иногда и беспокоились за него. У Эдуарда нет недостатков, разумеется, а у кого из нас они есть? Правда, терпение не относилось к числу его главных добродетелей, что, возможно, бывало заметно. Ведь об этом, наверное, уже говорили на русский лад, то есть намеками.
Терпение Эдуарда или его отсутствие действительно долгое время было одной из основных тем наших ранних разговоров, особенно когда происходило что-то неожиданное. Эдуард всегда обещал улучшить свои манеры, совершенный поступок (всё равно какой) тяготил даже его самого. Но недолго. В раскаянии он тоже отличался быстротой.
В моем доме он увидел на полке книгу с фотографиями приполярных областей и тамошних жителей. На одной фотографии эскимос неподвижно сидел у края полыньи, поджидая тюленя, и текст под фотографией гласил, что он может сидеть так неподвижно часами, как образец терпения. Эдуард пришёл в восторг и запомнил книгу, бывая в Финляндии, всякий раз брал её с полки и показывал на снимок: «Вот это я или скоро таким буду: тихий эскимосский охотник…»
То-то и оно! «Тихий эскимосский охотник» сразу стал крылатой шуткой, это определение применяется и по сей день.
Но… Если бы Эдуард был в молодости эскимосским охотником, едва ли у нас нашлись бы эти общие воспоминания. Ибо тогда едва ли на свет появились Гена с Чебурашкой, Дядя Фёдор и десятки других персонажей, сказки, в которых было так много правды о мире – в том числе мире взрослых. Нет, Эдуард всё сидел бы на месте у своей полыньи и писал новейшую версию своей первой книжки, добиваясь совершенства, как делал Жозеф Гран в «Чуме» Камю. Правда, бывало, что он начинал отшлифовывать первую фразу в своём шедевре, но на этом и останавливался. «Eteenpäin elävän mieli» – душа живого устремлена вперёд, всегда повторяла моя мать. И хотя я эту пословицу приводил уже в десятке книг, пусть она теперь будет и здесь, последний-распоследний раз. Просто в честь Эдуарда Николаевича Успенского. Однажды он мимоходом увидел мою больную, впавшую в старческое слабоумие мать и был растроган. Он осознавал её беспомощность и вдруг снова ощутил себя маленьким мальчиком, тоскующим по любящей матери.
Толя же был и остаётся человеком другого склада – в том, что касается спокойствия. Толя курил трубку. Это тоже символизировало спокойствие. Сейчас и это увлечение почти сошло на нет: возраст и состояние здоровья меняют человека. Что с нами ещё произойдёт? Ох, Эдик, ой, Толя. Дня не проходит, чтобы я не вспоминал теперь вас обоих. Меня объединяет с Эдуардом в особенности душевное спокойствие, а с Толей и многие другие свойства характера. А также одна более практическая черта, которая всё ещё так заботит финляндские органы здравоохранения: потребление соли. В каком бы фешенебельном ресторане мы ни были, Толя, как и Эдик, просил соли и посыпал ею еду, прежде чем приступать к ней. Я, к сожалению, всё ещё – и не без основания часто – поступаю так же.
Я помню, как однажды мы сидели в знакомом «Риволи» – длинный стол в честь новой книжки Эдуарда про Дядю Фёдора, – и там в центре сидел, разумеется, Эдик в своей стихии. На него было обращено внимание и любопытство людей. Но заметили и Толю, который оказался напротив меня. А это произошло из-за того, что перед Толей только что поставили еду, и он тут же начал щедро солить свою рыбу. Напротив, рядом с ним, сидела доброжелательная финка, о которой на манер Мартти Ларвы нужно сказать: «Имена я забываю всегда, зато лиц никогда не помню». Женщина попросила меня перевести и сказать Толе, что такое непомерное потребление соли вредно для здоровья. Толя выслушал, взглянул на меня и сказал медленно, своим слегка хрипловатым голосом, пряча улыбку за толстыми очками в роговой оправе:
– Мы соли не боимся…
Да чёрт с ней, с солью, других забот хватает. Ибо чудо, что Толя вообще жив. И это связано не с его застольными привычками, а с его лояльностью. Когда Толя в своё время помогал убитому потом Щекочихину и работал его помощником в Думе, его сначала самого пытались убить. Ударили по голове во дворе дома, когда он открывал дверь, именно снова по голове, возможно, теперь даже силами бывшей его организации? Но Толя справился с этим, хотя ему и пришлось опять долго лежать в больнице. Черепно-мозговая травма, повторная. Это было, по-видимому, предупреждением Щекочихину, а поскольку тот не сдался, обеспечили его собственный уход – таким образом, что это было недоказуемо. Из жизни Эдуарда и Толи внезапно окончательно пропал ставший близким человек.
Понятие одиночества становится для многих более реальным по мере того, как идут годы, а также из-за смерти друзей. Для Эдуарда одиночество, правда, остается понятием по-прежнему довольно странным, слава мобильному телефону, но Толя постепенно превращается в финна. Общество ему уже нужно не всегда, одиночеством можно и наслаждаться.
Толя знает, что молчание длится лишь какое-то время и выдерживает его, потому что впереди опять может быть и шум и гам, порой даже водка и гульба, а рядом будет друг или друзья, старые и настоящие, с университетских времен, из Толиной юности. Из той, которая была, и которая уже совсем никогда-никогда не возвратится. Но какое наслаждение для русской души поговорить именно о минувшем, повспоминать. Тогда одинокому никогда не приходится быть одному. То есть одиночество не означает одиночества, если мы его выдерживаем; это не начало смерти. Это рождение.
Эти размышления, по сути дела, предназначены для Эдуарда. Что, если бы я попытался перевести эти фразы на русский и действительно послать их в Москву? Сказать, мол, поздравляю, Ээту: стареть можно и спокойно. Может быть, для взбадривания настроения необходима музыка – классическая в основном. А для мозгов – новая работа. В минувшем всегда найдётся над чем подумать: письма, уже забытые воспоминания. И всё-таки ещё и ожидания чего-то другого, будущего… Или ладно. Куплю-ка я просто бутылку хорошего красного вина, и мы поговорим об этих вещах вдвоем, когда Ээту наконец приедет в Финляндию. Или поговорим, в конце концов, о чём угодно, о чём он сам захочет. Эдуард в любом случае и это берёт на себя.
Почитываю «Гарантийных человечков». Эта опубликованная по-русски в 1975 году книга (перевод на финский Мартти Анхавы вышел в 1978 году) ничуть не хуже «Крокодила Гены» или «Дяди Фёдора». Исходное место действия произведения – интересное: внутри каждого предмета живёт маленький гарантийный человечек, который ремонтирует часы, радиоприемник, пылесос, холодильник или же какую-нибудь другую штуковину, пока гарантийный срок не истёк. Только тогда он едет обратно на завод ждать новой командировки.
Уже один только мир человечков забавляет ребёнка и взрослого; да и – почему бы нет – война с мышами и причины и последствия войны. И даже достижение мира: необходимость мира для жизни.
Каким же красивым и забавным русским языком Успенский пишет и в «Гарантийных человечках». Описывая часы с кукушкой, Эдуард характеризует отверстие с дверкой, из-за которой появляется кукушка, словами «окошко для кукушки». Хотя я пытаюсь перевести это на финский точно (akkunainen käkäselle), выражение всё-таки не то же самое: пропадает поэзия и аллитерация. И при переводе на другой язык так бывает часто. Даже и в этом пути языков расходятся.
Расходятся, да; а как же я могу расстаться с Эдуардом даже в конце книги, когда я к нему привык. Однако в «Гарантийных человечках» я нахожу размышления человечка, живущего в часах с кукушкой, – Ивана Ивановича Буре о трудности расставания и ответы ему других гарантийных человечков. Расставание могло бы произойти и так:
«– Ну что же, – сказал Буре, – давайте на всякий случай прощаться. Очень я к вам привык. Сдружился за это время. Я теперь как осиротею.
– Ничего, – успокоил его Пылесосин. – Может, кто у вас новый появится. В стиральной, например, машине приедет.
– То ли появится, то ли нет, – возразил Буре. – А потом, пока я к ним привыкну, пока подружусь, как с вами, им уже и уезжать пора.
– Не прав ты, Иван Иванович, – сказал Холодилин. – Почему мы, гарантийные, хорошо на свете живём? Да потому, что мы не привыкаем друг к другу, а сразу ладим. Мы к каждому мастеру подходим так, будто всю жизнь его знали. И не просто знали, а как хорошего человека. Верно, Рессорыч?
– А что? Все путём…»
И гарантийные человечки расстаются затем уже с немного более спокойным чувством: а дорога всё бежала и бежала назад. И становилась всё короче и короче. Всё путём.