Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 11)
Когда я приезжал к Успенскому, мы после съёмки гуляли по окрестностям. В Переделкино заходили на дачу Чуковского. Туда автобусами привозили детей. Едва они видели Эдуарда Николаевича, как просили его выступить. Он никогда не отказывался. После нескольких вступительных слов начинал провоцировать: «Давайте петь частушки, давайте рассказывать анекдоты!» Это меня всегда напрягало: вдруг сейчас встанет «Вовочка» и мы получим полный комплект неприятностей, но его контроль над детьми был удивительный: дети его беспрекословно слушались.
Когда у нас в стране появились Барби и другие зарубежные игрушки и персонажи, в «Самоваре» придумали – в качестве ответа на это – фестиваль русской сказки. Его проводили в Суздале, в фестивале принимал участие весь город: шились костюмы, по улице ехала печка с Емелей, скакали тройки, шагали богатыри – такое фестивальное шествие. В центре города проходил главный концерт с участием ведущих актёров, разных знаменитостей.
На второй или третий фестиваль пригласили Успенского. Я спрашиваю: «Эдик, что ты будешь делать на фестивале? Что ты придумал?» А он отвечает: «Нечего придумывать. Меня посадят в президиум, я должен сидеть и надувать щёки». И во что это вылилось? Он посидел-посидел в президиуме и не усидел: тут же начал включаться во всё – в награждение детей, в выбор лучшего костюма… Конечно, он не мог просто присутствовать, роль свадебного генерала была не для него.
Не могу не затронуть ещё одну тему. Она постоянно муссируется и, думаю, не следует делать вид, что этого нет. Это тема финансовых взаимоотношений Успенского и художников. Я оказался и на той, и на другой стороне, поэтому могу быть достаточно объективным.
Эдик предложил мне как члену Союза художников и Союза журналистов подписать письмо для суда. Он объяснил, что ищет заказы, нанимает юристов, а если договор международный, то ещё и переводчиков. А по договору художнику нужно отдавать половину от суммы договора. Это, считал Успенский, несправедливо, так как он затрачивает больше сил и энергии на получение этих денег, и он предлагает художникам 25 %. И, кстати, Шер с ним уже подписал такой договор. Согласился со справедливостью такого решения и я, поскольку, очевидно, что без этой деятельности Успенского художники, в массе своей не такие деловые, вряд ли получили бы хоть что-то.
Хочу немного сказать о Шере, с которым я дружил и много работал в журнале «Простоквашино». Мы делали совместные обложки. Это была одна из «фишек» журнала, которым руководил Эдик. Я снимал «фотографии-пустышки»: поляну, деревенский пейзаж, берег реки, причём в разное время года и с такой композицией, чтобы на этом фоне можно было поместить героев журнала: дядю Фёдора, кота, пса и других. Получались совершенно живые обложки, поскольку на рисунках Аркадия герои всегда имели определённое состояние, настроение, да и сами изображения были полны тепла и большого юмора
Когда Успенский заболел, я предложил Шеру сделать по этому же принципу серию его портретов с нарисованными героями Простоквашино. Получилась серия из десяти фотографий: автор со своими героями. Я включил эти фотографии в альбом, который подготовил и вручил Эдуарду Николаевичу вместе с альбомом Николая Андреевича Силиса.
О том, как эта тема «горяча», говорит хотя бы такой эпизод.
На юбилее замечательного художника Аркадия Шера Эдик провёл буквально несколько минут: пришёл, поздравил, вручил подарок и исчез. Когда я обратил на это внимание Норштейна, то Юра (а он известный правдоруб) так и вскинулся: «Где он? Я сейчас ему всё скажу!» То есть даже на празднике люди не могли успокоиться, и, наверно, Успенский правильно поступил, что не дал разгореться неуместному разговору.
В завершение финансово-юридической темы – один эпизод, в котором, как в капле воды, отразилось то, что тяжба никому не пошла на пользу.
Мне позвонил приятель и попросил телефон Эдуарда Успенского. Оказалось, что это нужно одному голландцу, который изготовляет и распространяет по всему миру постеры, а мой знакомый был его представителем в России. Голландец хотел сделать постеры с Чебурашкой. Я позвонил Эдику, однако он отреагировал как-то вяло, сказал без всякого энтузиазма: «Ну дай телефон». И оказался прав: потом я узнал, что у них ничего не вышло из-за проблем с авторскими правами. Мир не увидел постеров с Чебурашкой, а наши авторы не получили ни 50, ни 25, ни каких-либо других процентов.
Пройдут годы, затихнут все нынешние споры и дрязги. Эдуарда Николаевича Успенского будут оценивать наши потомки, и оценивать по делам. Он вошёл в мир детей, да и взрослых, стал частью их сознания своими героями, остроумными фразами, песнями, которые поются, когда хочется петь. Я встречал людей, которые говорили прямо цитатами из Успенского. Да, он именно – часть нашего мира, и без него этот мир уже не может существовать.
Григорий Остер
Из интервью…
– Две литературные школы в России – ещё, пожалуй, и третья, то есть фантастика – созданы советской властью и цензурой: всё, чему не давали существовать, уходило либо в детскую литературу, либо в переводы. Юрий Коваль начинал как потрясающий взрослый прозаик, Эдуард Успенский – как взрослый сатирик. Генрих Сапгир – сложнейший авангардный поэт. Валентин Берестов. Борис Заходер. Да мало ли! Десятки серьёзных писателей спрятались в нишах детской поэзии, и это, как я теперь понимаю, к лучшему. Если действительно хочешь изменить что-то – начинать надо с детей. И Норштейн прятался в кукольной детской мультипликации, когда ему не давали запускаться со своими гениальными взрослыми фильмами. Ведь всю пластику Удава, Мартышки и Слонёнка придумал он. Я написал в сценарии, что Удав кладёт голову на хвост в позе роденовского мыслителя, но даже не представлял себе, что это можно так гениально осуществить.
– Ну, во-первых, такая бизнес-хватка есть не у всех детских писателей, а только у меня и Успенского. Причём Эдуард Николаевич выступил в качестве моего учителя на этом нелёгком поприще. Что интересно, он никогда не учил меня писать, но всегда обучал методам подпольной борьбы с чиновниками! Ведь как ещё Пушкин говорил: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать!»
– О, это целая история! Любой чинуша всегда боится скандала! Его не интересует ни идеология, ни что-либо другое. Он боится лишь одного: потерять своё тёплое место, то самое, что он так хорошо нагрел своей задницей. В этом смысле куда проще было противостоять чиновникам тоталитарным. Они страсть как боялись брать на себя ответственность! Им было удобнее скинуть задачу на кого-то иного. А тот – ещё на кого-то. И так до бесконечности. Вот почему многие книги писателей так долго пролёживали в издательствах, а не выходили в печать. Их же мурыжили по полной программе. Чинушам было куда удобнее ничего вообще не издавать. Они так и думали: «Вот это её сейчас читать, подвергать цензуре. А вдруг крамольное что-то пропущу? Лучше вообще ничего не делать – так спокойнее»… Иногда претензии бывали очень смешные. Из «Простоквашино», например, у Эдика хотели вырезать реплику Шарика о том, что мясо надо покупать в магазине, потому что там костей больше.
Так что скандал с чиновником важно начинать сразу – не сходя так сказать с места. И вот тут Успенскому просто не было равных! Он делал такое мрачное и чуть огорчённое лицо: «Что, печатать не будешь?». И дальше поднимался ор и хай. И чтобы избавиться от бешеного Успенского и меня иже с ним – книгам давали свет. Это же простая психология. Раз кричат – значит, прибежит разбираться начальник. А зачем бюрократу начальник? Вот так и боролись, и нас печатали, даже когда книги вообще больше ни у кого не выходили. Что любопытно, нынешних чиновников скандалом не возьмёшь. Их вообще сейчас ничем нельзя пронять. Они бронированные какие-то! Им всё безразлично. Кроме бабла, которое они всячески гребут под себя. Так что наш боевой опыт, можно сказать, устарел. Приходится крутиться.
Когда Успенскому не давали издать его книги, он делал «Радионяню». И она работала лучше, чем стотысячный тираж книги, потому что это слушали миллионы. Он не зарабатывал на этом огромных денег, но ему удавалось донести то, что он хотел, с помощью радио, телевидения. Он был министром по детству. Он был оптимистом.
Были у Успенского по-настоящему популярные мультфильмы. Их смотрели очень большие, как мы говорили, «чингачгуки» со своими внуками. И каждый раз, когда чиновник, который чувствовал себя властным среди писателей и решал, какая книга выйдет, а какая нет, попадал в ситуацию, когда он не знал, что будет, если Успенский пожалуется тому человеку, который со своим внуком смотрел его фильм. Очень может быть, что «чингачгук» предпочтёт Успенского, а не этого чиновника, и это была сила.
Михаил Яснов
Живой Успенский