Коллектив авторов – Вершина Великой революции. К 100-летию Октября (страница 70)

Сначала казалось, что промышленники готовы были слушаться этого совета. Но на самом деле они считали уступки, сделанные ими сразу после революции, лишь временными, пока не погаснет революционный пыл рабочих и возможно будет отобрать уступленное. Очень скоро после Февраля буржуазная пресса стала трубить о «чрезмерных требованиях» рабочих, угрожающих снабжению доблестной армии в окопах. Рабочие сразу увидели в этом попытку буржуазии вбить клин между ними и солдатами, союз с которыми сделал возможной Февральскую революцию. Рабочие начали подозревать, что за участившимися перебоями в производстве скрывается ползучий локаут предпринимателей. Ведь до революции локауты были любимым орудием промышленников. Еще в ноябре-декабре 1905 года всеобщий локаут в Петербурге, в тесном сотрудничестве с администрациями государственных предприятий, нанес решительный удар первой русской революции.

Подозрения рабочих усиливались, когда они увидели, что Временное правительство отказывается от действенных мер борьбы с растущей экономической разрухой. Министр торговли и промышленности, либеральный капиталист А. И. Коновалов, подал в отставку в знак протеста против довольно скромного плана государственного урегулирования, выработанного экономической комиссией Петросовета, возглавляемого тогда правыми социалистами. Несколько недель спустя на Съезде военно-промышленных комитетов Коновалов обрушился против «непомерных требований рабочих», предупреждая, что «если в ближайшем будущем не произойдет отрезвление умов, мы будем свидетелями закрытия десятков и сотен предприятий»[408]. А ведь Коновалов считался «левым» среди промышленников.

Начиная с весны 1917 года рабочие все более убеждались, что буржуазия ведет скрытый локаут, надеясь подавить рабочее движение «костлявой рукой голода», как ярко выразился либеральный банкир и промышленный магнат П. П. Рябушинский на Втором Всероссийском торгово-промышленном съезде в начале августа. Против угрозы надвигающегося экономического краха и массовой безработицы рабочие пытались ввести контроль над заводоуправлениями в смысле доступа к информации для проверки причин простоев. Но они быстро убедились в том, что контроль им не будет доступен до тех пор, пока буржуазия не будет устранена от влияния на государственную политику, пока власть не перейдет в руки Советов. Не случайно первым крупным представительным собранием петроградских рабочих, потребовавшим передачи власти Советам, была Первая Петроградская конференция фабзавкомов в конце мая 1917 года.

Передача власти советам обозначала для трудящихся устранение имущих классов от влияния на государственную политику. Ибо эти классы были контрреволюционно настроены. Временное правительство, в котором участвовали представители этих классов вместе с правыми социалистами, за восемь месяцев своего существования не выполнило ни одной из целей, поставленных народом в Февральскую революцию: ни земельной реформы, ни поиска демократического мира, ни созыва Учредительного собрания, ни закона о восьмичасовом рабочем дне (последний петроградские рабочие ввели «явочным порядком» уже в начале марта, но закон не был принят). Вместо этого Временное правительство, под давлением союзников, предприняло новое наступление на фронте. Оно отказалось от экономического регулирования и препятствовало рабочему контролю. Оно в июле приняло репрессивные меры против рабочего движения и левых социалистов. И, наконец, оно содействовало военному заговору генералов в конце августа 1917 года с целью подавления организаций трудящихся, и в первую очередь Советов.

Рабочие Петрограда всецело поддержали Октябрьское восстание и переход власти к советам. В устранении имущих классов от влияния на государственную политику они видели единственную возможность предотвратить контрреволюцию и реализовать обещания Февральской революции. Конечно, от перехода власти к советам они не ожидали чудес. Они четко видели, как надвигаются промышленный крах и голод. В этих условиях не обещали массам чудес и большевики…

Рабочие Петрограда, и в первую очередь рабочие-большевики – а их было к Октябрю в городе свыше 30 000, понимали, что против них будут не только имущие классы, но и интеллигенция, в том числе и левая, социалистическая интеллигенция, которая отошла от народа в тот момент, когда народ наконец разогнул спину. Они понимали, как трудно будет в условиях войны и экономической разрухи, без помощи образованной части общества, управлять страной. Но переход власти к советам давал хотя бы шанс на сохранение революции. И к тому же была надежда, что пример России даст толчок революциям на Западе, которые потом придут на помощь российской революции.

Большевиков осуждают за Октябрьскую революцию. Их обвиняют в развязывании Гражданской войны. Но с моей точки зрения, которая опирается на исследование рабочего движения того периода, большевики заслуживают скорее похвалы, чем осуждения. Они, как партия трудящихся, честно выполнили свой долг – они не оставили народ в критический момент без руководства. В отличие от них, левые меньшевики, которые в основном разделяли большевистский анализ политической ситуации, решили стоять в стороне, потому что они не верили в жизнеспособность власти Советов, опирающейся исключительно на рабочих и крестьян без участия средних слоев общества. Но в 1917 году эти средние слои, и в первую очередь интеллигенция, встали на сторону буржуазии. А что касается правых меньшевиков и эсеров, то они на всем протяжении революции настаивали на участии во власти представителей буржуазии, закрывая глаза на контрреволюционные стремления последних.

Те, кто сегодня представляет большевиков как «банду идеологов и узурпаторов», затрудняются объяснить, как такой небольшой группе, без какого-либо опыта государственного и экономического управления, без поддержки образованной части общества, в первые месяцы без армии, удалось отстоять власть против имущих классов не только России, но и всех развитых капиталистических стран мира.

На самом деле партия большевиков в 1917 году была плотью от плоти рабочего класса. В этом и был залог ее успеха. Она была далека от сложившегося впоследствии имиджа «ленинской партии» как авторитарной, строго иерархической организации профессиональных революционеров. Ведь, если партия была таковой в 1917 году, не было бы Октябрьской революции. Только давление низовых и средних слоев партии принудило ЦК активно действовать в Октябре. Не забудем, как ЦК в октябре сжигал письма Ленина!

Партия большевиков в октябре 1917 года в Петрограде состояла на три четверти из рабочих. Члены райкомов и горкома были в подавляющем своем большинстве рабочими. Рабочие-большевики были самой активной, политически сознательной и решительной частью рабочего класса. Это была та часть рабочего класса, которая посмела взять на себя руководство революцией, зная, что шансы на победу невелики. У этих сознательных рабочих было сильно развито чувство собственного достоинства – человеческого и классового. В итоге они решили, что не отступят от боя.

Именно к этим большевикам Ленин апеллировал в октябре против большинства ЦК своей партии, который не желал организовывать восстание. Нельзя забыть случай, когда ЦК партии сжег письма Ленина, призывавшего к началу восстания! Они предпочитали дожидаться Учредительного собрания, выборы которого Временное правительство уже три раза отложило и которое явно не могло бы каким-то волшебным образом преодолеть глубокий раскол российского общества.

Корниловский заговор конца августа 1917 года, который был тайно поддержан правящими верхами («министры-капиталисты» подали в отставку на самом его кануне) и партией буржуазии, кадетами, наглядно показал, к какой власти на самом деле стремились имущие классы.

В историографии часто встречается мысль, что корни сталинского тоталитаризма были заложены уже в ленинской концепции партии. Но в изучаемый мной период она была открытой и демократической организацией. Питерские большевики не один раз отклоняли позиции Ленина и ЦК своей партии.

Что касается тоталитарных стремлений, приписываемых большевистской партии в 1917 году, то стоит лишь напомнить единодушную поддержку в рядах петроградской партийной организации сразу после Октябрьского восстания идеи создания широкого социалистического коалиционного правительства – от большевиков до народных социалистов. Где же тут стремление к тоталитарной диктатуре одной партии? Если эта коалиция не осуществилась, то потому, что правые социалисты не принимали принципа ответственности власти перед советами, которые являлись представительными органами рабочих и крестьян, исключающие имущие классы. Правые социалисты, напротив, настаивали на включении во власть, в той или иной форме, представителей имущих классов. По их мнению, большевики должны были быть сведены к меньшинству в новой власти, хотя они составляли явное большинство на октябрьском Съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. Иными словами, меньшевики и эсеры хотели аннулировать результаты Октябрьского восстания. Когда рабочим это стало ясно, они потеряли интерес к такой коалиции.

Но когда впоследствии левые эсеры решили участвовать во власти и крестьянский съезд объединился с ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, было всеобщее ликование среди рабочих, в том числе и рабочих-большевиков, которые очень боялись своей политической изоляции, понимая, какие непомерные трудности стоят перед советской властью. Но, несмотря на эти факты, меньшевики и эсеры с первого же дня после Октябрьского восстания продолжали твердить о «большевистской диктатуре».