Коллектив авторов – Вершина Великой революции. К 100-летию Октября (страница 69)

Это исследование не было предпринято с целью поддержать определенную политическую позицию по отношению к революции. Но, с другой стороны, я не пытался скрывать свое сочувствие делу трудящихся. Нельзя ведь писать о важных исторических событиях, тем более о революции, расколовшей мир, не имея собственной точки зрения. Претендовать на нейтральность в изучении человеческого общества – в лучшем случае наивность, а в худшем – недобросовестность. Но несмотря на мое сочувствие интересам рабочих, я заранее не решал для себя вопроса о том, были ли они слепыми жертвами властолюбивых демагогов или сознательными творцами своей истории. В решении этого вопроса я использовал все доступные мне материалы. В конце концов читатель сам решит, вписывается ли предложенный анализ в приводимые (или в какие-либо не приводимые) мною исторические факты.

Хотя целью исследования было пролить свет на природу участия рабочих в революционном процессе, его результаты неизбежно привели меня и к политическим выводам об Октябрьской революции. Речь идет прежде всего о ее исторической легитимности. Вывод, что Октябрь был легитимным, идет вразрез с господствующей на сегодняшний день историографией, да и, наверное, с преобладающим общественным мнением и с позицией российских властей. Именно это и есть тема настоящего очерка.

Утверждая историческую легитимность Октябрьской революции и последующего подавления капитализма, я, конечно, не думаю утвердить, что они были неизбежными. Ничто в истории народа не неизбежно. Всегда существуют альтернативные пути развития, особенно в периоды революционного кризиса. Но либерально-демократический путь развития для России – а именно такой путь и был целью Февральской революции, в том числе для рабочих – был исключен для России в 1917 году.

Что подразумевается под исторической легитимностью? Это в первую очередь означает, что Октябрьская революция не была произвольным актом, осуществленным за спиной российского общества группой марксистских идеологов, стремящихся любой ценой провести «социалистический эксперимент». Именно так она, на мой взгляд, представлена в проекте Концепции нового учебно-методического комплекса по отечественной истории, заказанной властями России. В этом проекте написано, например, что «Свершившаяся в 1917 году Великая российская революция, а также начавшийся в октябре 1917 года „советский эксперимент“ по силе воздействия на общемировые процессы признаны одними из важнейших событий XX века». Как видим, Февральская революция все-таки считается великой (несмотря на то, что она свалила царя, признанного сегодня церковью святым, хотя грешный народ его тогда называл «кровавым»), но сам Октябрь сводится к «эксперименту». Иными словами, это был произвольный акт, сбивший Россию с естественного ее пути развития, пути капиталистической демократии.

Мое исследование поддерживает вывод, что Октябрь был, наоборот, народной революцией. Для трудящихся ее целью было спасти Февральскую демократическую революцию от угрозы контрреволюции со стороны имущих классов, буржуазии и помещиков. И поскольку эта вторая революция была направлена против этих классов и поскольку во главе ее стояло рабочее движение, она развязала экономическую и политическую динамику, которая и привела к подавлению капитализма.

Исторический опыт буржуазной демократии во всем мире учит, что необходимое ее условие – буржуазия в демократических свободах не должна ощущать угрозы от них своему социально-экономическому господству или любым другим интересам, которые она в данной обстановке считает жизненными. Как видно, тут присутствует определенный субъективный элемент: восприятие буржуазией степени угрозы. Как бы то ни было, в России начала XX века это условие отсутствовало. Российская буржуазия и тем более дворянство боялись оставаться лицом к лицу с трудящимися классами, с рабочими и крестьянами, без поддержки мощного репрессивного аппарата царизма.

Российское общество было глубоко поляризованным, расколотым между имущими классами с одной стороны и трудящимися классами с другой. Раскол этот, непримиримое противостояние имущих и трудящихся классов, уходил своими корнями глубоко в историю и в самую структуру российского общества. Большевики их не создали в Октябре 1917 года. «Нас обвиняют, что мы сеем гражданскую войну, – говорил рабочий-большевик на Первой городской конференции рабочих и красноармейских депутатов в мае 1918 года. – Тут большая ошибка, если не ложь… Классовые интересы не нами созданы. Это вопрос, который существует в жизни, это факт, перед которым должны склониться все»[401].

Страх перед народом объясняет трусливую, в основном беспомощную, оппозицию самодержавию даже со стороны самых радикальных элементов имущих классов. Кадет В. А. Маклаков этот страх ярко выражал в известной своей статье «Трагическое положение», опубликованной в 1915 году. В ней автор приводит метафору: автомобиль едет по горной дороге, а шофер явно безумный. Угроза катастрофы велика. В машине сидят люди (читать: либеральные политические деятели), умеющие управлять. Но их действие парализовано страхом того, что в борьбе за руль автомобиль может упасть в бездну. А ведь в машине сидит мать – то есть Россия. «Россия» кадетов отождествлялась с социальным господством имущих классов. Страх перед трудящимися массами, страх перед «социальной революцией» парализовал действие «умеющих управлять»[402]. Французский посол Ж. М. Палеолог приводил разговор с видным банкиром и промышленником А. И. Путиловым в июне 1915 года. Последний охарактеризовал грядущую революцию как «ужасающую анархию, бесконечную анархию, анархию на десять лет»[403].

Когда в феврале рабочие и солдаты в Петрограде свергли самодержавие, имущие классы сначала, так казалось, приветствовали революцию. Они вышли на улицы столицы с красными бантами в петлицах. Но в душе у них было глубоко тревожно. Вот как этот период вспоминал В. В. Станкевич, народный (то есть правый) социалист, военный комиссар при Временном правительстве и проницательный наблюдатель политической сцены: «Официально торжествовали, славословили революцию, кричали „ура“ борцам за свободу, украшали себя бантами и ходили под красными знаменами. Все говорили „мы“, „наша“ революция, „наша“ победа, „наша“ свобода. Но в душе, в разговорах наедине – ужасались, содрогались и чувствовали себя плененными враждебной стихией, идущей каким-то неведомым путем»[404].

Словом, фундаментальное условие буржуазной демократии отсутствовало в России: имущие классы слишком боялись трудящихся классов. Было ли чего бояться? Помещики, безусловно, имели повод для этого. Ведь земельная реформа по-крестьянски – а крестьяне составляли подавляющее большинство российского общества – положила бы конец их существованию не только в качестве господствующего класса, но и как класса вообще. Но и буржуазия не могла оставаться равнодушной к перспективе земельной реформы по крестьянскому вопросу (без выкупа), ибо она нарушила бы святой принцип неприкосновенности частной собственности, пусть и феодального происхождения. К тому же к 1917 году очень значительная часть помещичьих земель была заложена банкам, что еще больше сближало интересы двух этих классов[405].

Но в Февральскую революцию рабочие, в том числе и рабочие-большевики, не ставили себе целью свергать капитализм. Революция должна была быть демократической. Ее целями были: демократическая республика, энергичная дипломатия в пользу скорейшего демократического мира, восьмичасовой рабочий день и земельная реформа. Последние две цели были безусловно социальными. И не только они. Как объяснил агитатор Петросовета в марте 1917 года: «Рабочие не могут добыть свободу и не использовать ее для облегчения ярма труда, для борьбы с капиталом»[406]. Кроме введения восьмичасового рабочего дня, после Февральской революции рабочие очистили заводские администрации от самых одиозных фигур (при царе администрация тесно сотрудничала с охранкой и полицией), добивались повышения зарплаты, сильно подорванной инфляцией военного времени, добились права избрать своих представителей в заводские комитеты для представительства их в отношениях с администрацией (до этого предприниматели упорно запрещали коллективное представительство рабочих), установили право завкомов вводить «внутренний распорядок» на предприятиях. Наконец, прием и увольнение рабочих должны были производиться с согласия завкома – это до революции была еще одна сфера разнузданного произвола администрации.

Это, безусловно, было много, особенно для России. Но рабочие не думали этими мерами угрожать капитализму. Ни рабочие, ни большевики не выдвигали в первые недели революции требования рабочего контроля (за частичным исключением рабочих государственных предприятий). И когда они впоследствии его выдвинули, они добивались лишь доступа к информации, а не участия в управлении предприятиями.

Самые просвещенные представители буржуазии это понимали. Выступая в марте 1917 года на заседании Совета частных железных дорог, министр путей сообщения Н. В. Некрасов, среди либералов известный как «левый», пытался смягчить опасения собравшихся: «Нет необходимости бояться того, что социальные элементы теперь начинают появляться. Следует, скорее, стремиться направить эти социальные элементы в правильную сторону… Существенным является рациональное сочетание социального момента с политическим, и ни в коем случае не отрицать социального момента, бояться его… То, что мы должны достичь, это не социальная революция, а избежание социальной революции через социальные реформы»[407].