Коллектив авторов – Удивительные истории о котах (страница 62)

Васька смотрел, как приплясывают при каждом Маринином движении деревянные бусинки на концах пояса. Васька принюхивался: пахло сладко, маняще, никто из посетителей не приносил с собой такого запаха, пробивалось в памяти – писк и копошение рядом, цветастая тряпка и что-то большое, теплое, мохнатое, вкусное, ныряющее в сырую коробку и закрывающее собой от неприветливого серого неба… Васька вздрагивал и прижимал уши, когда, хлопоча, Марина несколько раз задела его краем длинного цветастого платья, не заметив притаившегося за шкафом кота. И только когда Палыч вышел покурить на крыльцо, а она принялась убирать со стола, – застыла, увидев скомканный букет и печенье в мусорке, подняла с пола уцелевший синий бутон, повернулась, чтобы спрятать его в сумочку – только в этот момент вспыхнули за шкафом зеленые глаза единственного свидетеля первой встречи дочери с отцом.

– Котик, хороший, – она направилась к Ваське, а тот, парализованный чем-то, что было больше и сильней, чем страх перед электропилой, не мог сдвинуться с места. Марина протянула руку и – Васька зажмурился – коснулась его припорошенной опилками шерстки, в легком поглаживании прошлась по голове и спине, дошла до подбородка. Сам не зная почему, кот поднял голову и, не открывая глаз, провалился в поток незнакомого блаженства. Марина еще немного посидела рядом, вытерла слезы, быстро поцеловала его в макушку – вместо отца – и направилась к двери. Васька не видел, как на крыльце она попросила разрешения зайти еще и Палыч кивнул; как долго он смотрел ей вслед, а потом тяжелой поступью пошел прочь со двора, не в силах вернуться во внезапно пустой и чужой дом. Васька забыл об ужине, своей старой миске, наглых птицах, которые с порога заглядывали в оставленную приоткрытой дверь. Не заметил он даже отсутствия хозяина. Так и просидел на одном месте, сбитый с толку первой в жизни лаской, пока его не сморил вечерний сон. Васька свернулся большим уютным шаром, уткнув нос в рыжую подпалину, пахнущую Мариной.

Палыч вернулся глубокой ночью – немного пьяный, но совсем не в том тяжелом мороке, который накрывал его обычно к пятому часу наедине с бутылкой. Впервые за долгие годы он вышел «в город» – то смущенно нащупывая маршруты молодости, то с легкой обидой отмечая изменившиеся до неузнаваемости места. Сквозь сон Васька слышал, как Палыч возится в шкафу, шуршит старыми конвертами, выбивает пыль из обложки массивного коричневого фотоальбома. Рассвет так и застал человека за столом, склонившегося над черно-белыми карточками и примятыми листками, исписанными летящим беспечным почерком.

Утром Васька обошел комнату, жадно вынюхивая вчерашние воспоминания, и отправился наверстывать пропущенную накануне трапезу. Палыч возился как обычно, только иногда зависал над резной ручкой, пока мерное жужжание не возвращало его к работе. Командированный во двор Васька сегодня не спешил обратно, сидел на пороге, задремывая, но просыпался и вытягивался в струнку, как только кто-то приближался к калитке.

Вечером Палыч покормил кота, кинул инструменты, постоял над столом с фотографиями и лег. Васька спал беспокойно, слышал, как вздрагивает и постанывает во сне хозяин. А утром никто не вскипятил закопченный чайник, не грякнул инструментами, споткнувшись об ящик, не налил в миску похлебку. Что-то страшное, сильное, холодное прошло через дом ночью, пробрало Ваську – от закругленных ушек до изогнутого кончика хвоста. Но кот выстоял, уцелел, может быть, отдав дань – одну из девяти своих жизней. А вот Палычу откупаться было нечем. Кроме одной-единственной, непутевой, горькой, но все же честной по-своему.

Васька забился под груду табуреток да так и просидел целый день. Сначала в доме возник бутылочный сосед, коротко ойкнул, завидев лежащего на кровати Палыча, выскочил, вернулся с еще одним соседом и его бойкой женой, чей визгливый голос иногда будил недовольного Ваську. После приходили люди в халатах и форме, другие соседи, кое-кто из заказчиков… Испуганного кота никто не заметил, а вот он видел все. Потом Палыча унесли, дверь заперли, и Васька остался один в опустевшем доме. Не сразу он рискнул выйти из своего убежища. Приблизился было к кровати Палыча, но отпрянул – дыхнуло все тем же всесильным холодом. Сунулся к пустой миске, жалобно поскребся в запертую дверь и вдруг неожиданно для себя издал горестный вопль, который зародился и рос в нем еще с самой ночи, а теперь вдруг вырвался на свободу, снова заставив задрожать не привыкшее к ударам судьбы тело.

Словно в ответ на кошачью жалобу, раздались голоса – противный скрипучий, как сама дверь, соседкин, и – глаза Васькины расширились – негромкий, мелодичный. Соседка открывала дверь, без умолку трещала, охала, ахала, рассуждала о том, как губит водка золотые руки, сновала по комнате, попутно с любопытством разглядывая дочку Палыча («Надо же, такую красавицу родил угрюмый пень»), соображала, удастся ли теперь поживиться чем-нибудь из дома («Хотя стоит ли затеваться… Разве что припрятал где-нибудь солидные заначки, а так – шаром покати»). Наконец она остановилась, прижав к груди руки, и приготовилась наблюдать с одинаковым интересом либо трогательную сцену дочернего почтительного горя, либо холодные деловитые поиски чего-нибудь ценного. Однако Марина так на нее посмотрела, что даже бесцеремонная соседка поняла – ни в том ни в другом случае свидетели здесь не нужны, и нехотя ушла. Когда шаги ее во дворе затихли, Марина оглядела комнату, сама не зная, что делать в доме умершего сегодня человека, которого видела всего раз в жизни, а единственным отцовским благословением стал прощальный кивок в ответ на просьбу прийти еще. Перебрала фотографии на столе, особенно долго смотрела на ту, где молодая пара запечатлена была в торжественных нарядах: жених все с тем же мрачноватым выражением лица, что и спустя много лет, но есть и еще что-то – смотрит на хорошенькую смеющуюся невесту с удивлением, почти с испугом: почему он? Нет ли здесь ошибки и как скоро разочаруется она в своем выборе?

Сунула фотографии в сумочку и вдруг быстро направилась к двери не в силах больше оставаться в этом доме, который не успела узнать при жизни хозяина, а теперь уже было поздно, поздно…

Дверь за Мариной почти закрылась, и Васька завопил отчаянно – как десять лет назад крошечный котенок при виде огромной собаки, нависшей над коробкой; как солидный зверь, которого чужой дурной человек чуть не раскромсал по пьяни; как потерявшее единственного своего человека одинокое существо, взвывшее перед запертой дверью в доме, где они с Палычем жили спокойно, размеренно, по-своему уважая друг друга, а теперь – пустом, пропахшем смертью и праздным соседским любопытством.

Марина вернулась и заплакала, встретившись с отчаянным взглядом осиротевшего кота. Оплакивала фотографию, полную молодых робких надежд; маму, ушедшую от отца, но так никогда и не покинувшую его, живущую в полном одиночестве в уютной обустроенной квартире, которая странным образом напоминала палычевскую времянку; себя, маленькую, мечтавшую, что папа однажды ворвется в их жизнь красивым молодым принцем и умчит в свой прекрасный сверкающий мир; отца, которого не успела узнать, но полюбила и приняла сразу, как умеют люди с чистым сердцем, знающие каким-то образом, что рождены они в большой любви; Ваську, единственного друга отца, делившего с ним каждый день. Уткнулась в теплую шерсть и плакала, плакала, плакала, а Васька, боявшийся воды как огня – бывает и так, – не замечал, что капли бегут по его бокам и, зависнув на краю, скатываются в опилки, собирая множество маленьких желтых островков.

Марина шагала к остановке, домой, к мужу, продолжать жизнь. Васька спал, и снилось ему, как большой человек прогоняет оскалившуюся собаку, достает из пустой коробки отчаянно шипящее рыжее взлохмаченное существо, бормочет «ишь ты», а потом несет домой пригревшегося котенка, спрятав под куртку. Васька вздыхает во сне и тесней прижимается к Марине, она улыбается и плотней запахивает над ним вязаный серый кардиган.