Коллектив авторов – Удивительные истории о котах (страница 61)

– Ну-ка, милая, позвоню-ка я твоим хозяевам…

Уже к вечеру Шарлотта все-таки попала домой.

У камина было тепло и спокойно; мерно покачивалась на подвесах мягкая подстилка, в миске исходило паром куриное филе, а за окнами, предвещая промозглую, недобрую ночь, выл вечерний ветер.

– И как ты только выбралась из дома? – вздыхала хозяйка, второй раз за день промокая полотенцем пушистую Шарлоттину шерсть. – Не делай больше так, душечка… Ох, Лотти…

Лотти мурчала, вспоминая минувшие приключения, и наслаждалась сытостью и покоем. Лапы слегка ныли, но это ничего… Это пройдет. Вот только тот черно-белый кот… И маленькие смешные серые котята… Почему же мысли о них никак не утонут в тепле и домашнем уюте?

Скрипнуло окно: в комнате было душно, и хозяйка приоткрыла створку, чтобы слегка проветрить.

Шарлотта подошла к подстилке и осторожно качнула ее лапой. В узкую форточку виднелся кусок темной, блестящей и волнующей ночи. Лотти вновь оглядела привычную комнату, знакомую с самых первых дней… «Мяв», – услышала она как наяву – как будто Кларенс стоял под окном.

Но за стеклом шумел только ветер.

Лотти потерлась о ногу хозяйки и вспрыгнула на подоконник…

Мария Якунина

Васька и Палыч

Кот Васька не спасал брошенных младенцев, согревая их собственным телом, не подбадривал умирающих в хосписе, не совершал марш-бросок в Хабаровск вслед за хозяевами и даже сколько-нибудь примечательной внешностью, которая могла бы сделать из него интернет-героя, не обладал.

Был это в меру толстый, самый обыкновенный рыже-белый кот, обитающий в грязноватой комнате, заваленной деревянными брусками и опилками. Два раза в день в одно и то же время Васька слегка оживлялся и шествовал к железной миске, которую Палыч наполнял густой похлебкой с приличными кусками мяса. Наевшись, Васька обреченно брел к двери: после еды хотелось поспать, но в этом вопросе хозяин был неумолим и в любую погоду выставлял на улицу. Вначале Васька сопротивлялся, но со временем понял, что лучше покинуть дом добровольно, чем под воздействием палычевского тапка. На улице он выполнял все дела, на которые его, собственно, и посылали, и ждал, когда можно будет вернуться к належанному месту за шкафом, куда долетало меньше опилок… Васька уже и не помнил те времена, когда взвизгивания и жужжания палычевских приборов его пугали, перестал обращать на них внимание (как и на птиц, которые когда-то пробуждали в Ваське охотничьи инстинкты, а теперь вызывали только легкое раздражение вечной суетой и трескотней). Впрочем, однажды электропила все же заставила Ваську сменить жизненный темп.

В этот вечер случилось из ряда вон выходящее событие: к Палычу пришел не заказчик (эти оставляли вещи для починки и уходили быстро), а гость. Ваське он сразу не понравился – чем-то напоминал наглых дворовых голубей. Такой же лоснящийся, с маленькими глазками, в серо-синем пиджаке под стать птичьей расцветке. Говорил громко, похлопывал Палыча по плечу, называл стариной и лучшим другом, а распив первую бутылку, принялся сочувствовать его неустроенному бытью. Палыч хмурился, на вопросы не отвечал, как всегда говорил мало, отрывистыми фразами. Пить с «лучшим другом» не захотел, тот набрался в одиночку и сменил лирические отступления на бурное веселье – вскочил на табуретку и стал горланить песни. Табуретка со сломанной ножкой рухнула, и гость все никак не мог подняться, запутавшись в полах пиджака. Ваську, обеспокоенного пропуском ужина, угораздило высунуться в тот момент, когда Палыч вышел покурить на крыльцо, а гость пытался оседлать электропилу. Увидев кота, он пришел в неописуемый восторг и с воплями «закусочка!» принялся гоняться за Васькой по всему дому на четвереньках, умудряясь тащить за собой громоздкий инструмент. Обескураженный внештатной ситуацией, Васька попытался совершить невозможное – запрыгнуть на шкаф, но отсутствие практики помешало спастись. Этот миг мог стать Васькиным звездным часом: осуществи гость свое намерение, и завтрашний выпуск газеты украсил бы своеобразный некролог с криминальным заголовком: «Собутыльник зверски расправился с котом хозяина при помощи электропилы». Но Палыч докурил как раз вовремя – дебошир был с позором вытолкан за дверь. Долго еще колотил в окна, по стенам, швырял камни, матерился, выл, грозился зажарить и кота, и Палыча, потом успокоился, затих, и к утру о нем напоминала только примятая трава у крыльца. Васька демонстративно вырыл ямку на этом месте и на всякий случай больше не показывался из-за шкафа в присутствии других людей.

А пил Палыч один – не было у него никаких собутыльников. Закончив вечернюю работу, долго мыл руки над пожелтевшей от времени и покрытой слоем жира раковиной, доставал из того самого шкафа, который не пришел коту на помощь в трудную минуту, нераспечатанную бутылку и стакан. Ежевечерний ритуал действовал на Ваську успокаивающе: день заканчивался без происшествий, можно было вытянуться и заснуть под мерное бульканье. Утром пустая бутылка отправлялась в большую картонную коробку, за содержимым которой иногда наведывался щуплый сосед с дергающимся глазом.

После вопиющего случая с электропилой привычный уклад васько-палычевских дел был нарушен еще раз. Васька по своему обыкновению дремал, подставив живот солнцу, Палыч жужжал над принесенным накануне шкафчиком, как вдруг в ряд знакомых звуков вкрался еще один – еле слышное, но настойчивое тиликанье откуда-то с прикроватной тумбочки. Палыч прислушался, нахмурился, выключил лобзик. Скинул ворох газет, смахнул вездесущие опилки и с недоумением уставился на трезвонящий красный когда-то, а ныне грязно-облезлый телефон. Васька тоже воззрился на штуковину, которая на его кошачьей памяти никогда не подавала признаков жизни. Телефон не умолкал, и Палыч наконец снял трубку. Долго слушал взволнованный женский голос, в конце концов сказал только «хорошо» и, положив трубку, долго еще стоял, не выпуская лобзик из рук. Васькина заплывшая жирком интуиция подсказала, что этим дело не кончится. Весь следующий день он почти не спал, а с тревогой наблюдал, как Палыч выгребает из-под стола скомканные бумажки, корки хлеба, треснувшие ручки тумбочек и шкафов. Потом он смел вездесущие опилки, извлек откуда-то зеленую вазу из толстого стекла, вымыл ее под струей воды и водрузил на стол букет сорванных у крыльца мелких синих цветов. Рядом с вазой обосновались вычищенные кружки и тарелка с печеньем. После Палыч долго тер руки, шею и спину старой жесткой мочалкой под летним душем во дворе. Васька выглянул в окно, забравшись на табуретку, потом понюхал печенье, для порядка грызанул стебель цветов и направился в кухню – странности странностями, а ужин ужином. Однако, пока после еды кот отбывал свой «срок» на улице, снова произошли перемены. Палыч хмуро и решительно затолкал в мусорное ведро цветы, следом туда же полетело печенье вместе с вазочкой. Кружек на столе уже не было, инструменты валялись на привычных местах, а Палыч, доставший было из шкафа парадный пиджак, облачился в неизменный рабочий комбинезон.

Тут бы и успокоиться, но противное тревожное чувство надоедливой птичкой проклевывалось где-то в области дремлющей Васькиной души.

Марина появилась около девяти вечера, когда утомленный переживаниями кот перестал взмахивать кончиком хвоста, а сгорбившийся Палыч – поглядывать то в окно с мутным стеклом и потрескавшимся подоконником, последним приютом многих поколений мух, то на электронные часы с подергивающимися время от времени цифрами.

– Здравствуй, папа, – сказала она, и сердце Васькино ухнуло куда-то, будто это его в первый раз назвали непривычным нежным словом, будто на него глянули робко и доверчиво… Так и сидели они, обомлевшие, Васька за шкафом, Палыч на старой синей табуретке и смотрели на светловолосую хрупкую девушку, возникшую в их холостяцком бесприютном пространстве.

А Марина говорила. О том, как то угрозами, то уговорами выведала у матери фамилию и имя отца, как отыскала старых друзей, уверенных, что Палыч давно умер, пока не нашла одного, который в сердцах сказал, что видел его недавно и «лучше бы он в самом деле подох вместе со своим котом», как пробиралась по этой заблудившейся на окраине города улочке. Палыч молчал. Марина сама предложила выпить чаю, сама согласилась, сама отыскала грязные чашки (не те, что Палыч готовил к ее приходу, эти канули в неизвестность), вымыла, зажгла плиту, вскипятила воду – Палыч молчал – налила чай, присела на краешек табуретки, вскочила, вспомнив про пирожные, которые принесла с собой, открыла нарядную коробку, выпачкав пальцы кремом, положила кусочек отцу на тарелку, показала такую же празднично-воздушную, как коробка со сладостями, фотографию с недавней свадьбы, пожалев, что не нашла его раньше и не смогла пригласить… Пили чай.

Палыч молчал. Огорошенный тем, как эта легкая, звонкая, красивая девушка внезапно зашла в его жизнь – совсем как та, другая («Как мать?» – вопрос подступал, покалывал, но так и не прорвался через сомкнутые по привычке губы), что когда-то ненадолго высветлила его угрюмое с детства существование и ушла – мучительно, больно для обоих, отчаявшись пробиться через стену мрачного мужниного отчуждения. А он, как и сейчас, не знал, что делать с этим прозрачным мотыльком, впорхнувшим по ошибке в узкую щель негостеприимной двери.