Коллектив авторов – Удивительные истории о котах (страница 56)
– Кома, – сказал кто-то у меня за спиной, и сердце мое со скоростью света ухнуло вниз. Я был уверен, что в комнате никого, кроме меня и меня, нет. Обернувшись и осмотревшись, я убедился, что так оно и было.
– Как по-твоему, что это такое, кома? – снова раздался голос, и теперь, когда фраза была длиннее, я успел различить в ней механическое потрескивание и как будто какую-то дальность, словно негромко работало очень-очень старое радио – из тех маленьких решетчатых, что вечность висели на стене, даже годами после того, как переставали работать.
Но никакого радио здесь не было. Я сел на стул, пластик которого за время отсутствия моего тела успел стать холодным, и уставился в пол. Один я лежу в коме, а второй я, где-то между жизнью и смертью, страдаю галлюцинациями. Не так я представлял себе свое будущее.
– Состояние между жизнью и смертью? – спросил голос, который я решил называть радио.
А еще решил не отрывать взгляда от серого линолеума палаты. Одиночной, кстати. Когда человек впадает в кому, его помещают в отдельную палату? Или когда уже ясно, что ему конец? Как вообще все это устроено? Кто принес эти проклятые ромашки? И как давно? Я ни черта не знал и от этого чувствовал себя еще беспомощнее.
– Так говорят люди, да, – продолжило невидимое радио. – Врачи. Те, кто ничего об этом не знает. С точки зрения сути, а не с медицинской. Но они неправы. Кома – это Комната, о которой ты не вспомнишь, если решить из нее выйти. Поэтому те, кто выходил, не могли рассказать остальным ничего толкового о том, что было. О Комнате-Коме.
– Эта комната – и есть кома? – не удержался я от вопроса и оглядел помещение еще раз. – Вот эта?
– Мы вступили в диалог, это уже шажок вперед, – проскрипело радио. – Хотя, если по чесноку, это лишь монолог в твоей голове. В двух твоих головах: той, что сейчас озирается, и той, что сейчас безжизненно покоится на больничной подушке. И да – это она и есть. Та комната, в которой ты понимаешь правду. В которой можешь посмотреть на себя и свою жизнь со стороны. И решить, хочешь ли ты покинуть эту комнату и вернуться в мир живых, или же лучший вариант для тебя – остаться и смотреть, как ты умираешь, а потом и самому исчезнуть, рассыпавшись на миллиарды атомов.
– Разве можно не хотеть вернуться? – удивился я. – Хотя, конечно, вернуться можно и овощем… Период восстановления и все остальное. Редкие случаи. Да, наверное, можно и не хотеть.
– Дело не в этом, – возразило бесплотное радио. – Всегда можно полностью восстановиться. Ваша медицина еще не доросла до этого, но ей и не нужно. Все зависит от человека и от того, что он увидел и решил в этой Комнате-Коме. И в тех случаях, когда человек решил, что там ему делать больше нечего, решил не возвращаться, но по какой-то нелепой случайности наша система дала сбой, и он все-таки вернулся – о, боги, как нам тогда неловко! Как он тогда мучается! Пазлы не подошли друг к другу. Вообще из разных коробок. Таких бедняг мы в конце концов приканчиваем. Грязная работа. Но это наши ошибки, нам их и исправлять. И даже не думай спрашивать, чья – «наша». Если решишь вернуться, ты не вспомнишь, так что это будет лишней озвученной информацией. А если решишь умереть – тем более.
Я заходил по палате. Почему здесь так тихо? Почему никто ни разу не зашел? Могу ли я выйти в коридор? Что же все-таки это за радио? И почему, если можно полностью восстановиться, кто-то может не захотеть вернуться?
– Нет никакого коридора, глупый ты человек. Ты в коме. В комнате. Из нее нет коридоров. И если хочешь знать, на
– А кто еще? – спросил я, проклиная слишком явную надежду в голосе – в голоске даже, ставшем вдруг до неприличия мягким.
– А вот тут мы подошли к вопросу о том, почему кто-то может не захотеть вернуться, – заскворчало радио. – Сядь, пожалуйста, на стул. Меня немного отвлекает твое мельтешение.
Я сел. Увядшие ромашки смотрели на меня тусклыми желтыми глазами с поникшими белыми ресницами.
– В этой комнате понимаешь наконец, счастлив ли ты. Узнаешь цену себе и своему окружению. Времени подумать обо всем более чем достаточно. А чем дольше думаешь, тем больше выводов делаешь. Самый последний – решающий.
«Комната, в которой узнаешь правду», – вспомнил я.
– Большинство из тех, кто мог бы вернуться, но не захотел этого делать, приняли решение не просто так. Их подкосило осознание того, насколько они на самом деле одиноки и насколько ошибались в том, что считали правдой. В отношениях, людях, ценностях. Они наблюдали, как их покидают друзья, метнувшись к тем, кого раньше высмеивали или на кого никогда не хотели быть похожими. Любимые. Жены и мужья, не нашедшие в себе достаточно любви, чтобы убедить их остаться, устало ждущие, когда все это закончится. Девушки и парни, с чистой совестью уходящие к другим, даже не дождавшись. Дети, все реже и реже втискивающие в свое расписание визит для галочки. Родители, упивающиеся своим горем, купающиеся в нем, забыв про его причину. Бизнес-партнеры, с радостью присваивающие себе часть их состояния и долю в общем деле. Пелена, спадающая с глаз, бьет сильно и сразу по всей жизни. Не все могут принять правду. К кому-то вообще никто не приходит, и человек, предоставленный размышлениям, просто сливается с этой комнатой, не испытывая никаких сожалений, кроме тех, что не сделал этого раньше.
– Ну, с этим у меня всё в порядке, – сказал я.
– С чем это?
– Да со всем! Я счастливый человек. И уверен, ко мне все пришли бы. Уже приходили, верно? – кивнул я на ромашки.
– Верно, – отозвалось радио. – И как ты видишь, ромашки уже завяли. Ты здесь не первый день. Вообще-то, последний. Сегодня тебе надо принять решение. Так что давай посмотрим.
– На что?
– На то, что здесь было.
В комнате погас свет. Я покрепче вцепился в стул – то ли от неожиданности, то ли боясь, что меня что-то с него скинет, но ничего не произошло. Свет снова включился, и в палате оказались врачи, которые что-то настраивали на приборах, шевелили связанные со мной трубки, тыкали в кнопки на аппаратуре. Меня они не видели. Я попытался что-то сказать и встать со стула, но ничего не вышло. Я был нем и невидим. Прозрачное привидение. Ромашек на тумбочке не было. Только какие-то неприятные медицинские инструменты.
Потом стали появляться посетители. Не имея понятия, какой в данный момент день или время суток, я просто жадно вглядывался и вслушивался. Иногда даже плакал. Под конец плакал много. Действительно комната открытий. Сразу скажу: никто из коллег ко мне так и не зашел. Ни один. Ни тот, которому я все время по доброте душевной чинил компьютер, ни тот, кого все время прикрывал, поддерживая его ложь начальнику и жене, ни тот, который три раза в неделю жаловался мне на жизнь за кружкой пива и как минимум раз в две недели воровал мои идеи для проектов. Никто. Черт с ними. Никогда не считал их достойными.
Первой, конечно, пришла мама. Принесла яблочный пирог, который поставила на тумбочку, и пакет мандаринов. Я решил, что у нее шок, иначе зачем бы она в здравом уме потащила коматознику продукты? Медсестра сказала ей (да и всем остальным), что со мной можно и нужно разговаривать, что это даже может быть полезно, и мама сказала «конечно-конечно», но за весь первый визит не произнесла ни слова. Только плакала, плакала так горько, словно я уже мертв, и, наверное, для нее это почти так и было, и мне так хотелось ее утешить, но я не мог. Она плакала, держала меня за руку, а потом ела яблочный пирог. Мандарины отдала медсестре. Сказала, что скоро придет снова.
Потом неожиданно прискакала соседка. У меня была молодая кошка, и она, кажется, меня ненавидела. Я так думаю. Не знаю, кто кормит ее, пока я в коме (точно не мама), и кто будет ее кормить, если я все же умру (тоже не она). Но, когда в палате внезапно возникла соседка, одной проблемой стало меньше. Честно говоря, я ее совсем не ждал. «Поправляйся, милок, – сказала она, хотя искренности в этих словах было еще меньше, чем смысла. – Я пока заберу твою котюню. Будет мне другом и опорой. Она у тебя такая хорошая, красивая, породистая. Наконец-то деньжат подзаработаю. Все мои подружки котят продают, да те не такие породные, как твоя! Вот хоть пользу будет мне приносить. А ты поправляйся, дружок. Кошка твоя в надежных руках. Но сильно не торопись. Мне хотя бы парочку пометов надо будет продать».
На этих словах соседка поспешила ретироваться. Вряд ли моя кошка будет ей другом и опорой. Не уверен, что они сойдутся характерами и мечты о золотых котятах осуществятся. Она всегда была своенравной: то в тапки другу нассыт, то девушку поцарапает, то матери под ноги бросится. Скорее всего, кошка сбежит и начнет жизнь заново. Ну, она такая – не пропадет.
Потом снова пришла мама. Я был рад ее видеть, но в целом визит оставил тягостное впечатление. Во второй раз она дрожащим голосом читала мне книгу. Книгу моего покойного брата. Он не был писателем или поэтом, но на маленькую книжонку, изданную за свой счет, настрочил стишков, которые я (и, честно говоря, не только я, но и все, кому я их когда-либо показывал; это лишь убеждало меня в собственной правоте) всегда считал бездарными и до тошноты пафосными. Я их ненавидел, но маме никогда не говорил, потому что, с тех пор как брат погиб, все, связанное с ним, стало священным.