Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 84)

Крик, плач, стоны убиваемых были слышны на 2–3 километра. Жители Вулька порой не выдерживали и бежали из деревни. Я в течение года, с апреля 1943 года по май 1944 года, возил и разбрасывал золу. Лагерь был закрыт в сентябре 1943 года[605]. Но для того, чтобы скрыть следы преступления, почти целый год, до мая 1944 года, я возил и разбрасывал по шоссе горы шлака и пепла от сожженных людей[606]. Зола бросалась на мощеное шоссе, соединяющее лагеря № 1 и № 2 (3 километра). Затем железными катками перемалывали и накатывали. Крупные куски шлака, где были заметны человеческие кости, зарывали в землю. Попадали[сь] золотые зубы, золотые доллары, монеты царской чеканки, бриллианты, которые вахманы, разгребая пепел, добывали себе. Я видел, как восемь-девять поездов, набитых людьми, прибывали в Треблинку ежедневно. Поезда так шли около года[607]. Люди плакали, рвали деньги и другие вещи и бросали в окна теплушек. На вагонах мелом было написано 108–120–150 – число людей, находящихся в вагоне. Летом 1943 года из вагонов выбежали люди. Охрана расстреляла многих – из одного поезда 51 человека, из другого – 49. Это были мужчины, женщины и четверо детей 4–6 лет. Эти жертвы были похоронены около Вульки.

Вначале немцы убивали людей в лагере смерти топорами, палками, расстреливали и закапывали в землю. Когда к осени 1943 года закончили подвоз новых партий заключенных, был дан приказ откопать и старые трупы для сжигания, что и было сделано. День и ночь экскаваторами выкапывали трупы и клали на непрерывно горящий костер. Для того, чтобы полностью замести следы преступлений, немцы разровняли ямы, вспахали и засеяли люпином и картошкой[608].

1.9. Протокол допроса Казимира Скаржинского о строительстве и функционировании трудового лагеря Треблинка и убийстве евреев в лагере смерти. Деревня Вулька-Дольна, 24 сентября 1944 г.

Д[еревня] Вулька Дольна гмины Коссува Соколувского повята 1944 года сентября 24 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] лейтенант юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:

Скаржинский Казимир, 1882 года рождения, уроженец д[еревни] Софиевка гмины Коссув Соколувского повята, поляк, малограмотный, землепашец, житель д[еревни] Вулька-Окронглик гмины Коссув.

Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.

По существу дела показал:

Еще в 1940 году в районе, где впоследствии был расположен Треблинский[609] рабочий лагерь № 1, прибыли гражданские лица – немцы из Германии и начали строительство бараков и проволочного ограждения. Цель этого строительства никому из местного населения тогда не была известна. Уже тогда немцы брали на работу по строительству жителей близлежащей деревни Вулька-Окронглик. С тех пор и мне до освобождения этой территории частями Красной Армии приходилось через день-два работать по перевозке стройматериалов.

Если в 1940 и 1941 годах количество местного населения, занято[го] на строительных работах, было незначительным и этот контингент был ограничен крестьянами из близлежащих деревень, то в 1942 году и в 1943 [году] на строительство мобилизовали население не только ближайших деревень, но и всей Коссувской гмины.

В 1941 году в лагерь приехали эсэсовцы, принявшие на себя командование лагеря.

Летом 1942 года началось усиленное поступление в лагерь заключенных. Часть людей привозили эшелонами, часть на автомашинах, из ближайших населенных пунктов приводили пешком.

В этом лагере среди заключенных были главным образом поляки и евреи. Привозили и цыган. В количественном соотношении в этом лагере было больше поляков. Из евреев больше всего поступали мастеровые и представители интеллигенции. Заключенные в этом лагере использовались для разнообразнейших работ. В среднем, надо сказать, их количество заключенных держалось на уровне 2 тысяч. Периодически этот состав обновлялся.

Я хочу рассказать о характере работ, выполняемых заключенными. Систематически в лагерь поступали эшелоны с военным обмундированием и имуществом, главным образом одеждой гражданского населения. Мне приходилось возить это имущество от вагонов в расположение лагеря, где десятки людей были заняты его сортировкой. Обращал на себя внимание тот факт, что гражданская одежда и предметы постельной принадлежности преобладали над военной. Там можно было встретить платья, юбки, костюмы, пальто, детскую одежду, одеяла, простыни, шарфы и много-много другого. Здесь можно встретить и прекрасное зимнее новое пальто, и детские носочки, окровавленную военную гимнастерку русского образца и немецкую шинель. Все это сортировалось, упаковывалось, и мы снова отвозили к эшелонам.

Заключенные мужчины и женщины работали на песчаном карьере, на железнодорожном полотне, рубили лес, занимались корчеванием, прокладывали шоссейную дорогу.

Работу начинали в 6 часов утра и, если не было ничего экстренного, заканчивали в 5 вечера. На день выдавали по 200 грамм[ов] хлеба. Утром давали суп из нескольких картошек на воде. То же на обед. На ужин – кофе.

Голод и непосильный труд, кроме того, система своеобразных пыток и издевательств – все это приводило к значительной смертности среди заключенных. Ежедневно можно было видеть 8–10 трупов умерших от голода людей. К вечеру их закапывали. Весной сего года я был свидетелем такого случая: прибыл эшелон с имуществом. Команда заключенных-евреев была выделена для разгрузки. Одного еврея, едва волочившего ноги, двое других вели под руки. Они провели его некоторое расстояние и затем положили его на землю, дав тем самым возможность ему передохнуть. Как только он лег на землю, подбежал немец и со всего размаха ударил его винтовкой по голове. Это был смертельный удар. В этот момент к трупу припал другой еврей, видимо, близкий ему человек. Немец вторично замахнулся и лишил жизни и его.

В марте 1944 года из группы 7 поляков, работавших в лесу, двое сбежало. Немцам удалось их задержать. В тот же день они были расстреляны. Заодно с ними расстреляли и всех поляков, принадлежавших к этой группе, хотя к их побегу никакого отношения они не имели. Среди убитых был знакомый мне Лах из деревни Серацин. Избиение палками по голове, по лицу настолько вошло в быт лагеря, что трудно даже сейчас вспомнить какой-либо отдельный случай. Все почти заключенные постоянно ходили со следами побоев.

С июля 1942 года началось усиленное поступление эшелонов с людьми еврейской национальности в лагерь № 2, справедливо названный лагерем смерти. Почти ежедневно в течение года мимо нашего села Вулька-Окронглик проходило от одного до четырех эшелонов, причем чаще – 4. Каждый эшелон состоял, как правило, из 60 вагонов. На вагонах мелом было написано: «120», «150», «180», что соответствовало количеству людей, находившихся в вагоне. Вагоны были наглухо закрыты. Воздух в вагоны мог поступать только через маленькие окошка. Из вагонов доносился страшный крик, стоны старых людей и плач детей. Слышно было, как на различных языках дети кричали: «Мама, спаси». Воды в вагоны не давали. Более того, малейшая попытка получить воду из <нрзб> пресекалась расстрелом. Без конца раздавались выстрелы вахманов по вагонам. Бывали и другие случаи: вахманы <нрзб> деньги и золотые изделия, обещая за это достать воду. Однако стоило получить деньги, они начинали кричать на умирающих от жажды людей и воду, конечно, никогда не передавали.

В июле месяце 1943 года эшелон остановился у деревни Вулька. Из всех вагонов были слышны душераздирающие крики «Воды!». Население деревни пыталось передать воду, но вахманы открыли стрельбу. В это время находившиеся в вагонах люди – мужчины, женщины и дети – стали ломать стены вагонов и выпрыгивать из вагонов. Вахманы подняли страшную стрельбу по беззащитным, умирающим от жажды людям. 100 человек было в тот день убито. Из вагонов, кроме того, выбросили 4 трупа детей, умерших от удушья, потому что никаких следов огнестрельного ранения не было. Вахманы стреляли разрывными пулями. Это стало ясно по характеру ранений, по вызванным этими пулями значительным разрывам тканей.

В нашем селе все 100 убитых евреев были похоронены местным населением дер[евни] Вулька. Я тоже принимал участие в похоронах. По документам было видно, что эшелон вез в лагерь евреев из Седлеца, Ковно и Любартова.

На станции Треблинка эшелон расцепляли на три части по 20 вагонов в каждой потому, что на лагерной ветке более 20 вагонов не умещалось. Как только специальный паровоз вталкивал вагоны на территорию лагеря, крики измученных в вагонах людей, предчувствующих или в ином случае знающих о своей судьбе, усиливались. Одновременно с этим для того, чтобы заглушить этот крик, начинал играть оркестр лагеря.

Каждый день в лагерь приходили эшелоны с десятками тысяч людей, но никто из этого лагеря не выходил. Я не был на территории самого лагеря. Поэтому я не видел всех подробностей массового умерщвления людей, но как житель соседней деревни я видел достаточно для того, чтобы понять весь механизм истребления. Первые шесть месяцев из лагеря доносились крики людей, множество винтовочных выстрелов и гул, непрерывающийся гул экскаватора. Как ни скрывали немцы, но до нас доходил слух о том, что всех прибывающих в лагерь людей раздевают и сразу же отправляют в так называемую «баню», где происходит их умерщвление. Затем сотни трупов выбрасывали в ямы и посыпали землей. Но трупный смрад был настолько сильным, что он заполнял не только ближайшие деревни, но был чувствителен до 30 километров. Местное население поняло, что из себя представляет этот лагерь № 2. И его неслучайно назвали «лагерем смерти». Немцы поняли, что выдали себя с головой, что народ посвящен в их злодеяния. Тогда спустя 6 месяцев они перешли к сжиганию всех трупов. И это не помогло им скрыть все то, что происходило за колючей оградой и земляным валом.