Коллектив авторов – Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года (страница 88)

– Я никакая не старорежимная, – возражает активистка, – я состою в революционной организации и была её членом ещё задолго до революции. У меня есть важные вопросы, и мне бы хотелось поговорить с заведующим, с руководителем.

– Ну, так подходи и спрашивай, – отвечает женщина с сыром. – На вопросы любой из нас может ответить. И если ответа не знаю я, то его может знать кто-то другой.

– Да, вот так мы тут всё и делаем, – добавляет мужчина, моющий тарелки.

Лицо активистки краснеет, на мгновение ей захотелось убежать на улицу. Но ей удаётся взять себя в руки. «Вот что я хочу узнать, – говорит она, поворачиваясь то к одному, то к другому. – Я бы хотела спросить, как организованы дела в ресторане».

– А что такое? – переспрашивает женщина.

– Ну, к примеру, когда был организован Совет рабочих, когда были избраны члены Комитета Совета и сколько в нём состоит людей…

– А они не были, – отвечает женщина.

– Они… что?

– Насколько я знаю, ничего такого у нас никогда не организовывали, – говорит женщина.

– То есть как?

– Ага, вот так, – добавляет помешивающий суп мужчина. – Нам объяснили, что всё это ерунда.

– Вы хотите сказать, – обращается активистка к женщине с сыром, – что дореволюционная организация и персонал в этом ресторане остались нетронутыми?

– Я тебе расскажу о дореволюционном персонале, – говорит мужчина с тарелками. – Было три человека, которые всё время мыли тарелки и никогда больше ничем не занимались. Были профессиональные чистильщики овощей, люди, готовившие салаты, специалисты по супам, двое рубщиков мяса, пекарь на полную ставку, менеджер по доставке и его помощник, а ещё кладовщик, пятеро сутенёров, эти ничем другим, кроме сводничества, не занимались, куча профессиональных сборщиков грязной посуды, несколько бригад официантов – по мясу, по вину, и просто те, кто только раскланивался. Никого из этих дореволюционных работников уже здесь нет. Думаю, никто из них даже видеть ресторан больше не захочет.

– Но кто же тогда координирует производство, кто планирует?

– В смысле, что случилось с остальными из того дореволюционного состава? Расскажу и о них тоже. Я тогда мясо сюда доставлял. И привык наблюдать за этими «лучшими». Они, бывало, сюда приходили есть, как они говорили, в «свой собственный» ресторан. Прежде всего, был один, кого они называли Инвестор. Говорили, он выдавал чеки остальным, пока обедал. Один из тех, кому он передавал деньги, был важной шишкой. Он был «по ресторанам» и ещё много где. Тощий человечек, никогда, должно быть, не прикасавшийся к тесту, был «по хлебу». «Я по хлебу», – говорил он, когда пожимал кому-нибудь руку. А ещё один был «по мясу и птице».

– Мы в революционной организации знаем всё это, – возражает активистка.

– А вот и не знаете, – настаивает мужчина. – Тот, что был «по ресторанам», его ещё Большим Боссом называли, – он по-прежнему нас навещал, когда дела начали меняться. Еда была бесплатной, и никто не возражал, что он здесь обедает. Он всегда сидел один за столиком и продолжал сидеть за ним, даже когда все другие уходили. Похоже было, что он не хочет возвращаться на улицу. Может быть, боялся, что толпа кинется преследовать его с криками: «Вот он, вор-капиталист – пристрелите его!» Однажды вечером, когда я тут выпечкой занимался, он даже прошёл на кухню и спросил, не может ли он тут кем-нибудь работать. Вы всего этого не знаете! Вы не знаете, что тот, кто был «по ресторанам», тот, кто якобы «кормил тысячи человек каждый день», тот, кого называли Большой Босс, – этот человек даже не знал, как ему яйцо сварить! Должно быть, всё, что он знал, это только как чеки в банк отсылать. А когда банки закрылись, оказалось, он ничего-то и не знает! Я ему сам сказал, что все будут рады, если он не будет по кухне помогать, и что никто не против, чтобы он тут столовался. А он всё приходил каждый день, пока бои ещё продолжались, но после разгрома армии уже больше не вернулся.

Активистка заметно раздражена и понимает, что эти люди чрезвычайно уклончивы.

– Сказать по правде, мне совсем неинтересна бывшая капиталистическая организация ресторана. Я так много изучала общественные отношения и классовую структуру капитализма, что меня уже тошнит от этого! Я же хочу знать – как организовано это эффективное предприятие сейчас – кто координирует его работу, кто заказывает продукты, кто планирует блюда. Другими словами, кто этим всем руководит, если не Совет рабочих, направляемый Комитетом Совета?

– Сестра, – отвечает женщина, – если кто-то из нас не может чего-то сделать, то это просто не будет сделано.

– Это не ответ! – обрушивается на неё активистка. – Я понять не могу, почему вы так враждебно воспринимаете мои вопросы, почему вы так увиливаете. Я не настолько глупа, чтобы поверить, будто ресторан хоть один день может проработать без организации. Мне, кстати, известно, из чего делается хлеб! Конкретный человек должен решить, сколько хлеба должно быть испечено, чтобы знать, сколько муки ему надо заказать. В свою очередь, кто-то на мельнице отвечает за координацию их запросов с сельскохозяйственным руководством, поставляющим зерно. То же самое и с мясом, и с овощами – не говоря уж о вашем новейшем оборудовании! Для всего этого нужны координаторы, организаторы, составители планов!

Пекарь поворачивается к ней и, будто цитируя философское сочинение, медленно произносит:

– Внутри самого производственного процесса, там, где зарождаются производительные силы, возможности современного существования человечества не были истощены предыдущими формами общественной активности.

– Это невыносимо! – кричит активистка.

– А вы можете сварить яйцо? – спрашивает мужчина, помешивая суп.

– Вы все лжёте! – взвизгивает она. – Производственная деятельность такого масштаба просто невозможна без постоянного персонала, без координаторов и организаторов, без вождей. Эти задачи нельзя оставлять на волю случая! Это прямые задачи организации. Ради стабильности и порядка развитие производительных сил должно быть под контролем.

– Но разве вы слышали, чтобы кто-то голодал во время восстания или после него? – кричит ей в ответ женщина с сыром. – Разве вы слышали, чтобы пища перестала выращиваться из-за потери управленцев? Разве пищу перестали распределять из-за того, что координаторы не прибыли? Разве мы такие дураки, что не знаем, как получить муку с мельницы для пекарни?

– Если все эти процессы идут, – орёт активистка, – это всего лишь доказывает, что должны существовать Советы и Комитеты, координирующие и направляющие их.

– А если их нет, – резко отвечает женщина, – нам что же, голодать, пока они не появятся?!

В ответ на это активистка в гневе вылетает из кухни. У выхода из ресторана на улицу она оборачивается к людям, всё ещё беседующим за столиками. Она поднимает кулак и выкрикивает: «Вся власть Советам Рабочих! Вся Власть Комитетам Совета!» Никто не поворачивается, чтобы взглянуть на неё. Люди просто продолжают свои разговоры.

Взлёт, падение и повторное падение фальшивого Рейха

Грегор Томц

Эрекция

В которой мы обнаруживаем, что в мире ничего не встаёт так крепко, как правда на Рассвете.

«Женни, вот и они, – воскликнул он. – Приберись-ка, а то тут словно помойка. И передай детям, чтобы духу их здесь не было».

«Боже, да не нервничай ты так». Она дала детям денег и проводила их до пожарного выхода, быстро протёрла стол и разложила набор для игры в «Монополию». Как раз, когда она разливала вино по бокалам, Фридрих и Лиззи зашли в их квартиру на втором этаже в доме на рю де Рюс.

Карл и Фридрих принялись меняться своими женщинами с тех пор, как обосновались в Брюсселе. Это происходило примерно так: они играли в «Монополию», выпивали и разговаривали, в основном о политике, в основном говорил Карл. Когда Женни и Лиззи начинали всерьёз проявлять недовольство, Карл отводил Лиззи, а Фридрих – Женни, каждый в свою отдельную комнату. Особой пикантности всему этому добавляло то, что ни одна пара не предавалась любовным ласкам на виду у другой, никогда не говорила скабрезностей, даже никогда не намекала на то, что, как все знали, сейчас начнётся. Пока они играли, в атмосфере всегда царил дух добросердечия и благопристойности. Но когда дамы начинали зевать, двое кавалеров воспринимали это как сигнал к действию. (Зевали ли Женни и Лиззи потому, что просто им наскучивала игра, или так они старались намекнуть, что им нужно хорошенько перепихнуться? Историки диалектического материализма на сей счёт умалчивают. Но давайте вернёмся к нашему рассказу.)

Поначалу Женни было с ним нелегко. Не то чтобы кровати были слишком тесными, в конце концов, всегда можно было заняться этим и на полу. Главной проблемой было то, что его член был крупнее и твёрже того, к которому она успела привыкнуть в давние трирские денёчки, а Фридрих обрабатывал её мощными фрикциями. Но её сочная щёлка скоро привыкла к его гигантскому стволу, и хотя ей было нелегко брать в рот, а ещё сложнее принимать весь его нектар, струёй извергавшийся в её горло и стекавший с уголков её рта, так как она никогда не любила сглатывать, так вот, несмотря на всё это, она страстно хотела, чтобы Карл отрастил себе такой же елдак.

Лиззи же была привычна к более регулярным занятиям любовью с этим жеребцом из Бармена, однако она утешала себя тем фактом, что Карл лучше умел делать куни, или, по крайней мере, занимался этим с большей готовностью, чем её собственный муж.