Коллектив авторов – Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года (страница 47)

Тезис о первобытном изобилии ныне является общепризнанным знанием среди антропологов¹⁰. Отрицание первобытного изобилия теперь не более интеллектуально респектабельно, чем отрицание изменения климата или отрицание Холокоста. Данные наблюдений за самым исследуемым обществом охотников и собирателей, бушменов пустыни Калахари – живущих отнюдь не в лёгких условиях – демонстрируют, что вплоть до последнего времени, пока их не стали низводить до цивилизованности, они были здоровыми и хорошо питающимися людьми. Трудились они куда меньше, чем современные цивилизованные рабочие. Их работа была более искусной и даже более похожей на игру, чем современный труд. Продолжительность жизни была примерно на уровне Соединённых Штатов около 1900 года. И – финальное оскорбление для современных левых – женщины работали меньше, чем мужчины¹¹. У бушменов также существовали механизмы для поддержания экономического равенства, как и в других первобытных и племенных обществах¹². Даже суровые условия окружающей среды, как показывает их пример, не делают жизнь в голоде и длительном тяжком труде неизбежной. В совсем иных, но также очень суровых условиях – канадской Субарктике – индейцы вели изобильную жизнь, легко удовлетворяя свои основные нужды¹³.

Несколько академических учёных-антропологов объявляют себя анархистами. Но их собственные исследования ничего не дают анархистской мысли¹⁴. Джеймс Скотт – не анархист, но сочувствующий, и кое-что знает об анархизме¹⁵. Он написал одну важную книгу, которую, по всей видимости, едва ли прочёл хоть один анархист: «Искусство не быть управляемым: Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии»¹⁶. Жители холмов Юго-Восточной Азии до сегодняшнего дня были беглецами-анархистами от государственных обществ равнин. Они разработали осознанные жизненные стратегии по уходу от контроля государства. Я думаю, такой подход может иметь и более широкое применение (к Горной Шотландии, Черногории и Албании). Казаки не были жителями холмов, однако они были беглецами от крепостного права и государственных властей.

Левые высмеивают первобытный эгалитаризм, поскольку, как они самодовольно утверждают: «Мы не можем вернуться обратно» к нему. Но когда их обожаемая индустриальная цивилизация рухнет, у «нас» может и не оказаться выбора! Для левых жизнь без кафе «Старбакс» будет сплошным кошмаром. В некоторых аспектах движение назад будет движением вперёд¹⁷. Ещё в 1894 году географ-анархист Элизе Реклю писал, что «…если анархия столь же древняя, как и человечество, то те, кто представляет её, тем не менее, привносят в мир что-то новое. У них есть чёткое представление о намеченной цели, и они съезжаются со всех концов Земли, чтобы осуществить свой идеал уничтожения всех форм правления»¹⁸.

В США археологи работают в отделениях антропологии. Я знаю одного неакадемического полевого археолога, Терезу Кинц, являющуюся зелёной анархисткой¹⁹. Она приходила ко мне в гости. Но она не писала о возникновении цивилизации или государства. Можно было бы ожидать, что анархистов должно очень интересовать возникновение государства, однако они не знакомы с современными научными теориями. Некоторые анархисты, нередко сами того не зная, принимают теорию классов Фридриха Энгельса (1884) или теорию завоевания Франца Оппенгеймера (1913). Теоретизирования Гарольда Барклая и Мюррея Букчина²⁰ – чистейшие глупости. Если быть совсем кратким: в антропологии существуют теории «волюнтаризма» и «принуждения». Волюнтаристская теория заключается в том, что государство развилось для осуществления экономического координирования в становящихся всё более сложными обществах²¹. Теория принуждения утверждает, что государство – результат насилия²². С этим связаны разногласия о том, возникало ли государство постепенно и количественно, будучи результатом роста населения, или же это была «сравнительно быстрая качественная трансформация»²³. Волюнтаристская теория, или теория согласия, заявляющая, что государство возникло потому, что оно было признано необходимым или полезным – сегодня столь же умозрительна, как и теории Гоббса, Локка или Руссо в своё время. Я – сторонник теории принуждения. Как и Руссо, я не верю, что вольные люди когда-либо могут согласиться стать управляемыми. Наоборот, они бы обуздали амбиции своих лидеров (Кластр) или убежали бы (Скотт). Государства могут или не могут давать некоторые блага обществу, однако они всегда основаны на насильственном принуждении. Но даже если государство когда-то было необходимо – а это мнение Бакунин разделял с Марксом, – то это ещё не причина полагать, что оно необходимо сейчас.

Существует практическая причина, почему анархистам стоило бы знать о происхождении государства: чтобы в случае упразднения современного государства мы бы знали, как не дать ему возникнуть снова. Единственный текст, выбранный мной здесь для этого раздела – это изящное эссе ныне покойного Пьера Кластра, считавшего себя анархистом. У южноамериканских индейцев существовали практики, препятствовавшие получению реальной политической власти «вождями». Они также старались избегать контактов с государством. Кроме того, их образ жизни демонстрирует примеры первобытного изобилия.

Пьер Кластр. Общество против государства (пер. с фр. А. Арамяна и А. Новиковой по: Clastres P. La société contre l’Etat. Paris: Les Editions de Minuit, 2009. P. 161–186; впервые опубл, в 1974 г.; редакторы пер.: Д. Шалагинов, Е. Кучинов).

Общество против государства

Пьер Кластр

«Первобытные общества – это общества без государства». Это фактическое суждение, само по себе верное, на самом деле скрывает в себе суждение оценочное, мнение, которое исключает возможность построения политической антропологии по правилам строгой науки. В действительности же под этими словами подразумевается, что первобытные общества лишены чего-то такого (государства), что им, как и любому другому обществу (например, нашему), необходимо. Значит эти общества неполноценны, они не являются настоящими обществами (они не цивилизованы), они наверняка страдают от своей нехватки (нехватки государства), которую им хочется восполнить, но тщетно. В хрониках путешественников или в работах исследователей с большей или меньшей прямотой говорится, что невозможно представить общество без государства, что государство есть судьба каждого общества. В таком ходе мыслей обнаруживается этноцентричная предвзятость, тем более крепкая, что чаще всего она остается бессознательной. Самые близкие ассоциации связаны если не с наиболее известными, то с самыми знакомыми явлениями. Действительно, каждый из нас разделяет уверенность в том, что общество поддерживает государство – эта уверенность живёт в нас как вера в религиозном человеке. Как тогда понимать само существование первобытных обществ, если не в качестве чего-то, оставшегося на обочине универсального исторического процесса, анахронического пережитка стадии развития, давно уже всеми пройденной? Здесь можно узнать другое лицо этноцентризма – убеждение, что у истории есть единое направление, что каждое общество обречено присоединиться к нашей истории и в ней пройти те этапы, которые ведут от дикости к цивилизации. «Все цивилизованные народы были дикими», – пишет Рейналь[18]. Но констатация очевидной эволюции никоим образом не может быть основанием для доктрины, которая, произвольно связывая состояние цивилизации с цивилизацией государства[19], обозначает последнюю как обязательную цель, предписанную каждому обществу. Тогда стоит спросить, что же задержало на месте эти последние из первобытных народов.

За современными формулировками, по сути, скрывается неизменный старый эволюционизм. Изощрённо спрятанный в языке антропологии (но не в языке философии), он ставится на один уровень с категориями, которые претендуют на научную достоверность. Мы уже заметили, что почти всегда архаические общества определяются негативно, через отсутствие чего-либо: общества без государства, общества без письменности, общества без истории. Аналогичным образом возникает и определение этих обществ в экономическом плане: общества с «натуральным хозяйством»[20]. Если тем самым хотят обозначить, что первобытные общества не знакомы с рыночной экономикой, куда уходят произведённые излишки, то таким определением совершенно ничего не добавляют, а лишь довольствуются открытием ещё одной «нехватки» и продолжают использовать наше общество как точку отсчёта: общества без государства, без письменности, без истории – это также общества без рынка. Здравый смысл может возразить: зачем нужен рынок, если нет излишков? Так идея «натурального хозяйства» скрывает в себе имплицитное утверждение, что если первобытные общества не производят излишков, то это потому, что они не способны это делать, поскольку всецело заняты добыванием того минимума, который необходим для выживания. Это проверенное временем и по-прежнему эффективное изображение нищеты дикарей. Чтобы объяснить неспособность первобытных обществ вырваться из застойной необходимости перебиваться изо дня в день, из постоянного отчуждения в поисках пропитания, мы обращаемся к их технологической отсталости.