Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 78)
Журнал есть, это достаточно заметный и влиятельный бренд, но читатели НЛО ходят в другой магазин — скажем, в «Фаланстер», где никаких шкафов с рекомендациями нет, где рассчитывают на покупателей, которые сами знают, что им надо, реагируют на имена авторов — короче, не сильно нуждаются в поводырях. Это уже третий уровень — люди, объединенные в клубы, кружки, компании, тесно связанные друг с другом и занятые сейчас в основном защитой собственных территорий.
Практически нет связей между этими уровнями: им негде осуществляться, как я говорил, нет публичной сферы. И те «точечные» группки, в которых что-то варится, что-то происходит, не обладают общественным авторитетом — мы сегодня как-то умудряемся жить вовсе без авторитетов, без общепризнанной элиты. Телевидение сегодня претендует на то, чтобы втянуть зрителя в безальтернативный мир, в котором все решается за вас.
Почему «закончится»? Я думаю, он уже состоялся, мы в нем живем. Развал «госкультуры» и групп ее директивных носителей сошелся с неспособностью социума самостоятельно, вне государства и государственной власти, кристаллизовать элитные группы и осваивать ценности, которые они могли бы произвести. В этом смысле мы обживаем развалины прежнего общества, а не строим какое-то иное.
Главное — понять, что все это происходит не где-то «наверху», а в наших головах. Кризис может закончиться не раньше, чем мы начнем что-то делать и пробовать на сделанное опереться. Это зависит от всех нас и от каждого. Будем пестовать разнообразие, самостоятельность, ответственность, дальнюю перспективу, длинные мысли, идеализацию реальности, заинтересованность в другом человеке, уважение к партнеру — вот тогда, может быть, что-то начнет получаться. А пока будем приспосабливаться, адаптироваться, снижать требования к себе и к другим — будет то, что будет.
«Самые острые проблемы страны связаны именно с культурой»
О том, что происходит с носителями «культурных ценностей», с российской интеллигенцией
Впервые: Московские новости. 2011. 11 октября (http://www.mn.ru/newspaper/culture/74353).
Борис Дубин (р. в 1946 г., Москва) — российский социолог, переводчик англоязычной, французской, испанской и латиноамериканской, польской литературы, преподаватель социологии культуры, руководитель отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады («Левада-центр»), заместитель главного редактора журнала «Вестник общественного мнения».
Борис Дубин читает лекции о социологии культуры. И начинает с утверждения: «Понятие культуры разработано в социологической теории довольно слабо»[20]. Будучи учеником и последователем Юрия Левады, одного из основателей российской социологии, Борис Дубин разделяет его убежденность в том, что недооценка самого понятия культуры, превращение ее «в почтенный, но малопосещаемый музей или парадную выставку-галерею „генералов“» ведет к деградации общества, а «десимволизация социального действия, свертывание или вырождение программы культуры до всего лишь оперативной ориентировки в текущем дне и до чисто реактивной адаптации к его требованиям разрушает общество как систему»[21].
Начнем с того, что проблематика культуры для социологии вообще не очень характерна. Вы почти не найдете признанных социологов, которые аттестовали себя или кто-то их именовал бы социологами культуры. Что до нашей страны, то я бы назвал по крайней мере три причины отсутствия запросов на социологию культуры. Все они так или иначе характеризуют наш интеллектуальный слой, в советские времена его называли интеллигенцией. Первая причина — в общем отношении к знанию, к науке. Установка на познание, если говорить о социальных дисциплинах, требует ведь, как ни парадоксально, включенности в происходящее, даже, если хотите, страсти к настоящему, и вместе с тем сильной, продуманной, контролируемой дистанции, воли к более или менее объективному пониманию. «Объективное» — это когда правила интеллектуальной работы предъявлены, так что их можно проверить, повторить, оспорить, а если нужно — усовершенствовать. Нет заинтересованности — нет познавательных проблем, нет объективности — нет общезначимых результатов. Вот наш интеллектуальный слой и озабочен в первую голову тем, чтобы пометить границы своего сообщества и назойливо демонстрировать непричастность ко всему остальному. Это, как они полагают, дает большую свободу, а я бы назвал такую позицию безответственной.
Второй момент связан с первым — это соображение, будто социология, как и другие науки, работает со слишком общими схемами, а искусство, литература и тому подобное — сфера оригинального, уникального, здесь схемами не возьмешь. Как будто можно думать, говорить, действовать не обобщая. И третий момент — старый страх перед вульгарным социологизмом: дескать, художника грубо привязывают к его классу, «среде» и т. д.
Впрочем, есть еще одно. Думаю, понятие культуры, как оно было разработано в Просвещении и романтизме (прежде всего немецком), а потом в критике культуры (британской, немецкой, французской), вообще с большими ограничениями применимо к советскому и постсоветскому периоду истории. Показательно, что мы почти не знаем ситуаций, когда публичная сфера была бы у нас свободна и вместе с тем структурирована — были бы самостоятельные группы со своей позицией и полемикой между ними, но и с поисками общего, работой на это общее в эстетике, морали, самой атмосфере социума. За последние двадцать лет никаких принципиальных споров в российской культуре не было, никаких содержательных, а тем более методологических вопросов не обсуждалось. Сама идея культуры если и присутствует в России, то либо в форме высокой культуры, которую надо то ли поддерживать, то ли защищать (обычно силами государства), либо в форме противостоящей ей массовой культуры, синонима всего вульгарного, неавторского, неинтересного. Впрочем, за полвека существования советской социологии я вообще не сумею назвать каких-нибудь значимых проблем, предложенных для обсуждения.
Едва ли не единственное исключение — статьи Юрия Левады об игровом действии, о понятии символа и роли символических структур в общественной жизни, об интеллигенции как фантомном образовании, не элите, а ее суррогате — он писал их с конца 1970-х до самых последних дней, но никакого обсуждения намеченных им проблем и подходов как не было, так и нет. Есть еще точечные усилия отдельных людей, которые пытаются рассмотреть в социальном пространстве литературу, кинематограф или изобразительное искусство. Так или иначе, работы по социологии культуры, литературы, изобразительного искусства — это, как правило, не авансцена социальных наук. От этой сферы, кажется, никто и не ждет ни особых теоретических озарений, ни серьезной глубины анализа. А напрасно: на нынешнем социальном переломе становится все яснее, что основные и самые острые проблемы страны связаны именно с культурой, со смысловым миром людей, их групповым пониманием себя и других, прошлого, настоящего и будущего.
В конечном счете то же, что и любая наука, — понимание, а уже это может повлиять на выработку и принятие решений, сделать их более аккуратными, а может быть, и более дальновидными. У нынешней власти никакого запроса в этом смысле нет, а если есть, то либо дайте нам графики, где мы выглядим лучше всех, либо давайте сфотографируемся для предвыборной листовки. Хотя иногда государственные организации России, связанные с книжным делом или кинематографом, привлекают социологов в качестве экспертов, заказывают небольшие или даже среднего размера исследования.
Творческая среда чрезвычайно фрагментирована, разбита на кружки «своих» и всех остальных. Появились, правда, эпизодические формы, где эти кружки перемешиваются, — большие премии, юбилеи. На область, условно говоря, культуры в России воздействуют, с одной стороны, процессы, которые происходят на всех уровнях внутри страны, а с другой — процессы общемировые. Впрочем, нельзя сказать, что и в мире, и в нашей стране люди, представляющие искусство, а с этой сферой обычно связывается культура, занимают заметное место в общественной жизни. Исключение представляют страны, где развита и структурирована сфера публичности.
Скажем, в Германии. В известной мере это могло быть в Соединенных Штатах, но там нет идеологии культуры. Поэтому вся проблематика классики и даже авангарда развернута по-другому, и человек вроде Харольда Блума может написать канон мировой литературы, в том числе американской. В России никому в голову не придет подобное, притом что тут чрезвычайно высока заявленная и скрытая ориентация на канон, а в Америке — очень слаба. Наверное, можно назвать Францию, где публичная сфера давно и выпукло структурирована. О структурированности можно судить по многим показателям — представленности и влиятельности людей культуры в обществе, в медиаканалах, количеству журналов и программ, обсуждающих проблемы культуры, количеству премий и их влиянию на потребление премированных образцов и т. д. Ни одна российская литературная премия не влияет на расходимость соответствующей книги и на престиж ее автора. Да и по количеству премий Россия как минимум на порядок уступает развитым странам. Если во Франции литературных премий около двух тысяч, у нас хорошо, если найдем сто пятьдесят, да и то считая премию ФСБ или Службы внешней разведки.