Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 62)

Я бы хотела вернуться к растерянному читателю и растерявшейся литературе. Вы говорили, что в доперестроечные годы массовый читатель требовал книг, которые бы осмысливали его жизнь. Видимо, в первой половине 1990-х он таких книг не получил. Возможно, разочарование в серьезной литературе произошло потому, что выяснилось, как это ни наивно звучит, что писатель не пророк, а простой смертный и ему тоже неведомо, как жить дальше, потому что литература, особенно, повторю, до середины 1990-х, перестает отвечать на его, читателя, вопросы, говорить о его жизни. Нет? Мне кажется, это интересно было бы проанализировать.

Надо бы к этому вернуться и специально заняться. Видимо, условия существования литературы и общества в 1970-е и в начале 1980-х были такими, что так или иначе этими проблемами — как жить и чего это стоит и так далее — занимались все писатели. То, что было за этими пределами, уходило в подпольную литературу и массового читателя не интересовало. А для 1990-х годов сильно разошлись ветки литературного дерева. Их стало существенно больше. Но вот плодов оказалось много меньше, чем думали.

Ну да, во второй половине 1980-х верилось: сейчас откроются потайные ящики письменных столов и оттуда хлынет мощная литература.

Никаких особых залежей того, чего до этого не знали — в виде самиздата или тамиздата, — не обнаружилось.

Массовый читатель все-таки самиздата и тамиздата не знал. И Набоков, Газданов, Замятин, Шмелев, Осоргин, Зайцев читались именно тогда. Как и «Несвоевременные мысли» Горького и бунинские «Окаянные дни», как и Розанов, Ильин, Георгий Федотов. И «Москва — Петушки» и «Пушкинский Дом» тоже. Да и столы, конечно, не вовсе пустые были, вспомнить хотя бы дневники Пришвина или приставкинскую «Тучку». Для массового читателя из пропущенной литературы и текущей формировалась единая — современная — литература.

Должна была формироваться.

Согласна, критика оказалась не готова к тому, чтобы все это должным образом отрефлексировать, выстроить систему связей.

Средний, массовый читатель больше всего ждал от литературы разговора о том, что есть норма, о среднем образе жизни. Сама же литература потеряла эту середину, потому что она в обществе потерялась. Только читателя это абсолютно не интересовало. Он хотел понять, что все, с ним происходящее, значит, а занимались этим в основном детектив, боевик и другие не слишком котирующиеся в высокой критике жанры.

Мне кажется, существует дефицит средней литературы.

Это то, что всегда называлось «крепкая беллетристика»?

Не только. Я имею в виду не только художественную литературу, но и познавательную, мемуарную и так далее — весь широкий спектр литературы. Средняя — это та, которая с хорошим именем, но не первопроходческая. Ее авторы не больно чем рискуют. Они ищут признания. В том числе — успеха. И добиваются. Это те полковничьи погоны, которые нужны при жизни, а не тогда, когда ордена на подушечках понесут. Поэтому возникают люди литературного успеха. Возникает критика, точнее, пиаровщина, которая их обслуживает, принимает в расчет их интересы и интересы того читателя, который будет читать книжку, только если она помечена успехом, часто скандальным. Другие виды успеха пока не очень просматриваются. Попытки через систему премий ввести идею законной литературной заслуги, законного литературного успеха, гамбургского счета, похоже, для широкого читателя мало что значат — на премированную книжку не бросаются. Пока это остается, на мой социологический взгляд (а все-таки я входил и в какие-то жюри, видел все это изнутри), делом внутрилитературного сплочения и внутренней структурации самого литературного мира, мира около литературы и рядом с литературой. К широкому читателю это пока не доходит.

Вы все время говорите о стороне, так сказать, содержательной. Читателя, вскормленного классикой и напичканного соцреалистической литературой, не интересовали иные художественные языки?

Это всегда важно для узкого круга читателей. Для людей, которые держат в уме представление о нескольких художественных языках, о том, что они в принципе бывают разные, что литература — это не только картина, но и оптика, конструкция: эстетическая, словесная, образная. Что есть такие явления, как литературная новация, литературное качество, литературная норма и отклонения от нормы. Где-то с середины 1950-х «Иностранная литература» печатала огромное количество обзоров «тамошних» новостей и новинок. Сейчас даже невозможно представить, как внимательно их читали, выискивая информацию. Оказывается, там есть какой-то писатель Маркес. И глядишь, года через три-четыре этот самый Маркес начал появляться в переводах. Конечно, это люди в «Иностранке» сами провоцировали такого рода материалы, чтобы потом, цепляясь за них, вводить новые имена. Но читатель, тот, о котором вы говорите, все это разыскивал. Такого типа читатели и сегодня сохранились. «Иностранка» до сих пор получает такие письма. Это верх читательской пирамиды, откуда видно далеко, много чего видно. А массовая литература в этом смысле довольно узка по набору образцов, образов мира. Хотя сейчас картинка размывается.

Уверены? Уверены, что сейчас больше «образцов» в массовом сознании?

Тенденция скорее сохраняется. Но сами значения «верха» и «низа» поплыли. Такого, чтобы вот это, дескать, заведомый верх… а черт его знает?! Возьмите Петера Эстерхази. Суперсуперлитературный, с постоянной игрой, цитацией, повествованием, сотканным из чужих текстов. Казалось бы — литература-лаборатория для литинститута, показывать, как это сделано. Но выпускает свой последний роман «Harmonia Caelestis», огромный, в семьсот страниц. Оказывается — это семейная хроника. Она опять-таки затейливо собрана. Но она за два года разошлась в десятимиллионной Венгрии тиражом в 100 тысяч экземпляров — это как если бы у нас чей-то российский роман вышел тиражом в миллион и его расхватали!.. Невероятная вещь.

Семейная хроника — жанр сейчас очень популярный — все-таки никогда не была «низким» жанром, а, насколько я понимаю, говоря о «верхе» и «низе», вы имеете в виду оппозицию современных «высоких» и «низких» жанров, «серьезной» и массовой литературы. Кроме того, мы пока получили возможность прочитать в «Иностранке» лишь вторую книгу романа Эстерхази, именно что семейную хронику. Насколько по ней можно судить обо всем повествовании — вопрос открытый. Но то, что в последнее десятилетие «серьезная» литература все чаще примеряет маску массовой, и успешно, приобретая очень широкого читателя (романы Умберто Эко вообще стали бестселлерами), — это, безусловно, уже тенденция, и небезынтересная. Если хотите пример из нашей литературы — «Великая страна» Леонида Костюкова, роман с детективной завязкой, построенный на штампах голливудского кино.

Так я об этом и говорю. Скажем, вчерашние писатели-экспериментаторы, которые сегодня в Латинской Америке пишут остросюжетные романы на материале криминальной действительности (политическая диктатура, экономическая преступность, шпионаж). Жесткий по сюжетным ходам криминальный роман, сильно осложненный при этом их литературными умениями. Поэтому он может быть прочитан двояко — как в свое время про «Преступление и наказание» говорили: можно прочитать как роман об убийстве старушки студентом, а можно как философский роман-притчу о русской культуре. Что-то в этом роде и здесь. Они, понятно, не Достоевские, писатели существенно меньшего масштаба. Но интересные. Мексиканцы, аргентинцы такие вещи делают. Похоже, что и у нас нечто подобное начинают писать. Тем более что действительность криминальные сюжеты поставляет в большом количестве. И мне кажется, что проблема сейчас не в массовых образцах (эти дефициты ликвидированы) и даже не в каких-то новых типах поэтики, а в разнообразной, качественной средней литературе для подготовленного читателя и в механизмах ее поддержки, оценки, каналах распространения. Новые авторы со своим голосом всегда есть и будут. Их может быть больше, может быть меньше, но они-то никогда не исчезнут…

А назвать?

Ну я же не литературный критик.

Нет, конечно. Хватит того, что вы социолог и переводчик, причем переводчик, владеющий языком настоящей поэзии. Могу ради дела продолжить рассыпаться в комплиментах. Профессиональный «первый читатель».

Я совсем не знаю молодых.

А свой голос только у молодых? Борис Владимирович, вы просто уходите от ответа. Ну не знаете молодых, так знаете тех, кто старше. Сорокина с Пелевиным вообще все знают, даже те, кто не читал.

Ну, Сорокина я просто не люблю и не считаю человеком со своим голосом. Он как раз исключительно паразитирует на чужих голосах, даже на речевых манерах. Этакий шашель. И находит в этом смысл существования.

Мне все-таки ближе литература другого свойства, где человек пытается разобраться с собственным опытом — непростым, кривым. Чаще всего это человек отнюдь не из центра общества, не из интеллектуальных верхов. Это опыт человека периферийного, одинокого, который пытается собственными силами выбраться из тинного существования. Потому что провинция — страшная вещь. Это, конечно, почва, на которой могут произрасти самые диковинные цветы, но число загубленных ею жизней просто не подлежит никакому исчислению. Один из самых очевидных культурных «разрывов» сегодня — разрыв центра с периферией. Дело не только в том, что книги не доходят из столицы до окраин: все еще предполагается, что литературный, научный культурный факт и его признание имеют место только в столице. А уже оттуда их надо транспортировать в те самые Челябински и Сердобски, где работают сами авторы книг и опыт жизни в которых (куда как далекий от столичного) эти авторы в свои книги пытаются вместить. Отсюда, кстати, новая (хорошо забытая старая) роль толстого журнала сегодня: иначе автору из глубинки не добраться до столицы и не вернуться из нее, напечатанным, в родные места. Кстати, этот разрыв не просто консервирует провинцию, но резко провинциализирует всю периферию, возвращая ее (последите хотя бы по «Книжному обозрению» за тем, что издается в глубинке, на кафедрах философии или филологии тамошних пединститутов!) к одичалым идеям и представлениям даже не прошлого, а куда более далеких веков и бросая то в расовую исключительность и какой-нибудь антропокосмизм, то в новое смертебожничество либо коммуномиссионерство.