Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 59)
Интернет — может быть, «по молодости» — взял на себя много. С одной стороны, то, что как литература, литературная критика, читательское обсуждение существует только в сети; с другой стороны, интернет использует журналы и книги, выступает как их рекомендатель, обозреватель того, что происходит в бумажной литературе; с третьей стороны, он рекомендует и даже навязывает бумажной литературе свои внутренние стандарты, интонации, идиосинкразии. Не говоря уж о том, что ряд людей либо ушли из бумажной литературы в интернет полностью, либо существуют между ними. У интернета свои читатели (граница между писателем, критиком и читателем проложена тут иначе).
Еще один важный момент. Произошла и происходит довольно резкая регионализация нашей литературной культуры. Достаточно явно в России, а точнее, в пределах бывшего Союза обозначилось несколько узлов литературных инициатив. Явно виден Урал (Пермь, Челябинск, Екатеринбург), видно Поволжье (Саратов, Нижний Новгород, Казань), не очень — может быть, мне — заметна Сибирь, но, думаю, и там что-то происходит. Обозначилась в сознании читателей «ферганская школа». Или, например, Игорь Клех, который берет западноукраинский (или, если угодно, восточноевропейский) опыт и на его основании выстраивает свое отношение к России, Европе, Советскому Союзу, обозначая собой, так сказать, новый «центр» литературы — собственный, как бы переносной. Нина Горланова делает это на свой манер из Перми, Андрей Левкин делал из Риги (Питера, Москвы). Мне как читателю очень интересно, когда вчерашние окраины империи начинают осознавать свою нынешнюю ситуацию. Выясняется, что знаменитое «бремя империи» в культуре (не о политической риторике сейчас речь) нести некому, его как будто берет на себя российская и советская глубинка в лице отдельных людей или небольших групп. Но, в отличие от американской, французской или немецкой ситуации с их мультикультурализмом, постколониальной перспективой и проч., где такие личности и группы на подъеме, у нас они нередко фиксируют ощущения потерянности, спада, конца чего-то. Это другая смысловая линия, ее тоже было бы важно зафиксировать и осознать.
Одна из сторон этого процесса, для исследователя интересная, хотя для участников и крайне тяжелая, — это опыт культурного одичания, потери языка, традиций, места в жизни и в культуре. Это не немота, в культуре немоты не бывает, это послевавилонский поиск языков, глоссолалия. Я вижу, что полусознательно такая работа идет, но как проблема она, по-моему, осмыслена в минимальной степени.
В первой половине 1990-х из-под переводной массовой литературы — детектива, боевика, шпионского романа и так далее — начали показываться отечественные образцы, и к середине 1990-х они потеснили западных конкурентов. Из переводной (или подающей себя как переводную) широко читаемой литературы сохранил свои позиции только любовный роман.
В последние три-четыре года обозначился новый образец массовой литературы — так называемый женский детектив. Причем в совокупности своих разновидностей: начиная с почти милицейского романа у Марининой через криминально-бытовой роман с женской героиней-жертвой у Дашковой и заканчивая ироническим детективом у Донцовой. По моим читательским впечатлениям, «женщины» на этом, а может быть, и не только на этом литературном поле сегодня выигрывают у «мужчин». Эта оценка, понятно, очень условна: литература не то место, где определяются и организуются по половому признаку.
Давайте уточним: это говорит о среднем человеке. Но это фигура не просто важная. Во второй половине 1990-х годов главным человеком в России стал средний человек: высокие присели, низкие поднялись на цыпочки, все стали средними. Отсюда значительная роль средней литературы при изучении России 1990-х годов (кстати, средний значит еще и опосредующий, промежуточный, связывающий). Человек открыто признал себя средним: все массовые политические акции середины и второй половины 1990-х — думские и президентские выборы, реакция на обе чеченские войны, события вокруг НТВ — высветили среднего человека со всей отчетливостью. Правда, тут же возник вопрос: а где же несредний человек, есть ли он? Вот его, похоже, нужно сегодня искать с большим фонарем…
Обрыв связи
Разговоры не только о литературе
Впервые: Дружба народов. 2003. № 1. C. 188–219 (https://magazines.gorky.media/druzhba/2003/1/obryv-svyazi.html).
Лет, пожалуй, пять я ничего не писал про современную ситуацию в книжном и библиотечном деле, в читательских предпочтениях, в литературе, если подходить к ней социологически. А в предыдущие десять лет, между 1987-м и 1997-м, это была для меня и моих ближайших коллег важная тема — не всегда главная, но важная. Что же произошло, почему переключились на другое — общественное мнение, проблемы политического выбора, межпоколенческие отношения, национальные конфликты, массовую религиозность?
Самое очевидное — изменились мое, наше место в ситуации, и как участника, и как наблюдателя, не только карта неба, но и устройство телескопа. Вместе со многими сотоварищами по поколению я перестал быть «первым читателем» — тем, кто читая все, а затем рассказывает другим, что им обязательно нужно прочесть (для этого теперь есть газеты, интернет). Но существенней — что трансформировалась сама ситуация. То, что было для социологов массового чтения и книжного дела проблемами в 1980-х — начале 1990-х годов, перестало существовать: массового дефицита книг, широкого спроса больше не существует. Однако то, на что надеялись (инициативные группы, новые лидеры), не появилось. Получилось другое. И частично распалась, а частью продолжает разваливаться прежняя организация литературного, издательского, библиотечного дела. Кроме того, за последние два-три года в литературе, издании и распространении словесности, в чтении (как и в стране вообще) явно «схватилось» что-то совсем третье, о чем и не думали. Появились не просто другие люди, но востребовались другие роли, другие типы связей, другое стало значимым. Короче говоря, изменились место и устройство литературы, книги, журнала. Ни эйфорические оценки — как расцвета, ни мазохистские констатации гибели здесь, по-моему, не адекватны. Кстати, еще и потому не адекватны, что изменилось не всё (как меняется живой организм — например, взрослеет), а лишь отдельными, практически не связанными частями, участками, даже делянками. Что же произошло, как это теперь устроено, что значит? Вот в этом и захотелось разобраться. За последние месяцы к теме пришлось подступаться уже несколько раз — были (и, надеюсь, еще будут в ближайшее время) статьи о той или другой сторонах дела. Но на этот раз хотелось высказаться шире и, что называется, в свободной форме — дружеских бесед и «путем взаимной переписки».
Критика все чаще устраивает инвентаризацию постсоветского литературного пространства. Оценки — от практически «заупокойных» (статья А. Латыниной, открывшая дискуссию в «Литературке») до: «замечательное десятилетие» (А. Немзер), «выигранное десятилетие» (И. Кукулин). Здесь работают критерии внутрилитературные. На взгляд хоть чуть-чуть сторонний, издательский, «российскому издателю предлагается аутсайдерская проза, на которую отсутствует читательский спрос» (А. Ильницкий). Опыт Бориса Дубина в нашей литературе уникален: социолог, не одно десятилетие занимающийся проблемами чтения, литературовед и переводчик из лучших. Для меня это некая загадка природы. Наверное, не только для меня — не случайно ему постоянно задают вопрос о том, кем он себя считает. А он отшучивается: «Я себя ощущаю собой, да и то не всегда». Так что существует сейчас человек, который смотрит на литературу и «снаружи» и «изнутри». В нашем разговоре он предстает не как эксперт в той или иной области, а именно как Борис Владимирович Дубин, единый в трех вышеперечисленных лицах, собственной персоной. А что Дубин — весьма важная персона в современной культуре, тут я с Дмитрием Бавильским совершенно согласна. И удивляюсь, почему телевизионщики до сих пор его не записали — мог бы получиться цикл, не менее интересный, чем лотмановские «Беседы о русской культуре». Мне же расспросить его хотелось так о многом, что он в конце концов взмолился: «Давайте не будем пытаться втиснуть в один разговор всю нашу кудлатую жизнь». Этот текст, как и положено быть разговору и переписке, — с обрывами, хождением по кругу, фрагментарностью. Он складывался два месяца, во время которых Борис Владимирович нес свою вахту во ВЦИОМе, сдавал ежегодный социологический сборник, читал лекции в РГГУ, выступал на круглых столах, ездил в Париж на — не помню какой — семинар, писал статью об образе Сталина в общественном мнении для итальянского журнала… И — что поразительно — он еще успевал читать и подбрасывать мне информацию о только что вышедших книгах, скажем: появилось «Слишком шумное одиночество» Грабала, не пропустите, это настоящая литература…