Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 42)
Это вопрос реального положения в структуре власти — неважно, руководящего или нет — плюс уровень образования, которое вообще расширяет кругозор и ориентирует человека на большее количество источников информации. Все это в сумме влияет на заинтересованность в политике — но вовсе не обязательно протестную. Это может быть и та часть среднего и более высокого руководства, что ориентирована на статус-кво и не хочет ничего менять.
Как видно из другого нашего исследования, большинство людей с относительно высоким положением считает, что а) модернизация — это правильно, б) что она идет, но в) плохо и г) самое важное — чтобы только перемены происходили не при нас: чтобы, пока мы занимаем нынешнее положение, ничего не менялось.
Теперь об образовании. Да, в сравнении с населением и даже просто с образованной частью населения среди этих успешных людей, сумевших конвертировать образование в положение и образ жизни, довольно высока доля тех, кто ориентирован на получение образования за рубежом и на то, чтобы дать его детям.
Прежде всего Германия. Меньше, но тоже заметно — США (особенно среди москвичей), еще меньше — Англия. Остальные отстают. Есть разные варианты, включая экзотические, вроде Австралии. Но их немного.
Германия и для большинства российского населения в целом, и для образованного, в том числе успешного, — заповедная райская земля. Объяснения этому есть: страна большая, открытая (хотя в последнее время она поставила определенные фильтры для желающих туда приехать); может быть, наиболее дружественно относящаяся к России (неважно, насколько реально, — в сознании это есть); не входящая в число стратегических соперников — в отличие от США (традиционный советский антиамериканизм, довольно сильный, в этом слое смягчен, но все-таки есть).
Растут шансы Канады, той же Австралии. Видимо, в этот слой понемногу проникает представление о странах относительно открытых, широко принимающих новые кадры — особенно если эти кадры ориентированы не на «нижние» занятия уличных рабочих, мусорщиков и так далее, а на получение тонких, сложных, современных специальностей, позволяющих хорошо вписаться в сегодняшний и завтрашний рынок труда. Думаю, что здесь и информация слабее, — она идет в основном по межличностным каналам. Кое-что стал в этом смысле давать интернет (особенно в Москве) — эти люди по нему оживленно лазают, в том числе в поисках работы и сведений о том, где лучше учат, за какие деньги, каким специальностям…
А здесь… Есть представление — во многом еще с позднесоветских времен — о престижных вузах, бывших тогда флагманами в системе образования и дававших сравнительно неплохое образование. Диплом об этом образовании, особенно в некоторых специальностях, был надежной основой для того, чтобы найти хорошую работу. Чаще всего это были вузы технические (доля таких специалистов и сегодня высока среди руководителей разного уровня) и экономико-финансовые. В 1990-е, отчасти в 2000-е годы все это рухнуло или сильно пошатнулось.
В принципе, ведущая ориентация у всех групп населения, включая этот условно протосредний протокласс, такова: хорошее образование — это то, которое дает хорошие деньги; а хорошие деньги позволяют получить хорошее образование. По крайней мере, две трети опрошенных считают, что деньги решают всё. Они — единственный универсальный эквивалент, отмычка к любым дверям: они обеспечивают образование, образование должно обеспечивать хорошую работу; хорошая работа — это та, где получают много денег, и так далее — замкнутый круг.
Если у человека два образования или что-то в этом роде — высшее образование плюс аспирантура и так далее — такая установка снижается. Рядом с ней — иногда даже превышая ее по значимости — оказываются способности, трудолюбие, понимание того, что ты хочешь получить от системы образования. Но престиж денег все равно чрезвычайно высок. Это говорит о том, что даже в сознании продвинутых и сравнительно успешных людей социум устроен крайне просто, и единственная сила, которая пронизывает все его группы, слои и уровни, — деньги. Для людей, которые действительно могли бы активно участвовать в модернизации страны — экономической, политической, правовой… — это слишком большое упрощение.
Мифология больших денег в этом слое чуть ниже в сравнении с населением в целом. Вообще, закономерность такова: чем менее успешна группа населения, чем больше она оттеснена к социальной периферии, тем сильнее ее вера во всевластие денег. Все же у людей, выросших в семье с хорошей библиотекой, где оба родителя с высшим образованием, где отношения, с одной стороны, внутри семьи, и между членами семьи и внешним миром, с другой, — были гармоничнее, чем в других группах, — безудержной мифологии денег не то что нет, но она скромнее выражена. Хотя эта установка, повторяю, сильна.
Это говорит о том, что российское общество пока медленно усложняется — и в сознании людей, и в реальности.
Вот что еще важно. В этом слое тоже — по крайней мере, среди людей с высшим образованием (даже с двумя) и ориентированных на дальнейшее повышение квалификации — устойчиво мнение, что советская и наследующая ей российская система образования — хорошая и дает массу преимуществ. Особенно когда говорят о прошлом: нет, мол, уж что-что, а образование в СССР — и естественно-научное, и техническое, инженерное, и гуманитарное — точно было. Так многие думают до сих пор. Даже иные преподаватели, работающие половину срока в России, половину — за рубежом, — имеющие опыт и здешней, и тамошней высшей школы, — говорят, что в смысле специализации, обучения современным, сегодняшним и особенно завтрашним профессиям в России сейчас, может быть, не так хорошо, но уровень и надежность знаний, которые дают здесь в высшей школе, — в сравнении с мировыми хорошие, и в целом российская система высшего образования, в общем, пока работает. Это — едва речь заходит не о престиже, не о сравнении с Западом, а о реальной ситуации в нашей системе образования, — не исключает высокой критичности у тех же людей: с педагогами плохо, с обновлением педагогических кадров плохо, с обеспечением библиотек современной литературой плохо, с возможностью стажировок за рубежом в развитых центрах по данным профессиям плохо… Но в целом наша система образования, дескать, работает.
То есть при сравнении нас с Западом включается компенсация: как, неужели мы и в этом уступаем?..
Это осложняет и размывает картину. Мы слабо представляем себе, что реально знают наши люди, в том числе из этого слоя, о западной системе образования; насколько точно они себе представляют, что хотели бы там получить. Здесь много и мифов, и старой и новой идеологии, и желания уверить себя в том, что ситуация такова, какой ее хочется видеть.
Все это работает вместе, притом в условиях комплекса униженности, неполноценности, чувства того, что нас не уважают. Это сложно, особенно когда относится к людям, живущим не в Москве и Петербурге, где все-таки другие информационные условия, где больше возможностей работать в зарубежных фирмах, стажироваться за рубежом. В нестоличных городах, даже крупных, возможностей меньше, а мифология сильнее. Хотя в последние годы возможности некоторых городов заметно растут: Екатеринбурга, Новосибирска, Красноярска, некоторых волжских городов… Но все же ситуация меняется медленно, в основном — в отдельных точках.
Говорить о российской системе высшего образования сегодня как об устойчивой, перспективной, динамичной, по-моему, нельзя. Она скорее в состоянии полураспада и, как часто бывает в России, пытается в этой ситуации перестраиваться. То есть адаптируется к нынешнему положению; пытается усвоить — часто по методу карго, то есть заимствования символа, а не реального инструмента, — элементы системы образования, характерные для развитых стран Запада — притом что там они тоже разные. В итоге мы имеем заимствование, соединенное с комплексом неполноценности, с относительно слабой информированностью, с внутренним сопротивлением переменам, если те угрожают статусу, достигнутому людьми за последние годы.
Этот сложный набор действующих сил, мотивов, критериев оценки делает любые мнения, получаемые от наших респондентов, ненадежными. Во всяком случае, к ним надо относиться осторожно и работать с ними деликатно — в том числе с помощью качественных методов, внутри определенных групп, а не закидывая большой невод на все население; обязательно работать с возможностями сравнения, год за годом и на одних и тех же аудиториях; сравнивать нашу ситуацию с ситуациями в других бывших республиках СССР, в странах Центральной и Центрально-Восточной Европы и т. д. Короче, нужна огромная серия сравнительных исследований, разных по типам, по методам, чтобы через несколько лет, в горизонтах десятилетия, получить надежную, динамическую информацию. Она позволяла бы ответственно говорить о том, что происходит с высшим образованием и с представлениями о нем, в том числе — в продвинутых группах населения, которые в принципе, при других удачно складывающихся обстоятельствах, могли бы стать мотором модернизационных — пусть запоздалых — изменений.