Коллектив авторов – Слон меча и магии (страница 64)
– И камни, – почесал Князь затылок. – Ладно, будь по-твоему. Только портал открой.
– Кстати, об этом. Тут я ничего не понял. Никто ничего не говорит. Чего делать-то?
Князь вернулся на трон, а позади Тимохи появились два стула. Он и Ведьма приняли это за приглашение сесть.
– Лазарский треугольник, – произнёс Князь. – Особое место. Три стороны, три угла, три станции. Там пересеклись три линии, запечатывающие портал.
Тимоха сразу догадался, о каком месте в Москве идёт речь, и оказался прав.
– Пушкинская, Чеховская, Тверская – три станции в одном месте. Это и есть Лазарский треугольник. Там всё и произойдёт, оттуда мы появимся, оттуда начнётся новый порядок.
Голос Князя стал утробным, словно он говорил, не раскрывая рта, словно вещал слушателям прямо в голову.
– Почти сто лет я ждал, когда сойдётся всё: расшатается кольцевая печать, взойдёт пурпурная луна и будет готов эликсир, – продолжил Князь. – Больше ждать я не намерен. Пора людям понять, на что они нас приговорили. Настал их черёд заселить Подмосковию, а нечисти – их слово, не наше, – ведьмам, упырям, русалкам, теням – пожить свободно.
– Ведьма мне рассказала, как было раньше, – несмело сказал Тимоха. – Когда все в мире и гармонии жили себе вместе и друг другу не мешали. Знаете, сколько сейчас в Москве разного народа живёт? Отовсюду понаехали, и ничего, всем места хватает. И подземным хватит.
– Поздно для гармонии, – обрубил его Князь. – Раньше о ней думать надо было, до того, как заточили нас, сделали вид, что нас нет. А мы есть, нас много. Мы – то прошлое, которое у нас отняли. И теперь мы станем их самым кошмарным будущим.
Князь перевёл взгляд на Тимоху, которому и от слов, и от взгляда поплохело.
– Какой-то ты бледный, избранный, – усмехнулся Князь. – Ступай, отдохни, скоро я тебя призову. Ведьма, пригляди за ним.
Ведьма трижды поклонилась, последний раз так, что чуть носом до земли не достала, и вытолкала не шедшего своим ходом Тимоху за дверь. Она увела его в соседнюю комнату, похожую на гостиничные покои XIX века.
– Ты что там такое нёс? – обрушилась она на него лавиной гнева. – Золото, пост, нашёл время!
– Самое время, потом он вылезет из портала – и поминай как звали, а тут – слово Князя, между прочим, получено.
– Хмырь, – выругалась Ведьма.
– Слушай, а если он такой могущественный и все его тут боятся, то как его вообще удалось загнать в Подмосковию? Ему ж никто не указ.
– Указ, не указ, а заклинания посильней него бывают.
– Это какие, к примеру?
– Да хоть вот то, что у тебя в кармане. Оно же как ключ, только не от двери, а от портала. Повернул в одну сторону – открылся замок, повернул в другую – закрылся. Пока до нас дошло, что то же самое заклятие, которое запечатало вход, работает на высвобождение, полвека прошло.
Он сразу понял, что портал выведет их к памятнику: стихотворение Пушкина и Лазарский треугольник не могли быть совпадением. Князь влетел в комнату, где сидели Тимоха и Ведьма, щёлкнул пальцами, и они оказались прямо на Пушкинской площади. Только смотрели они на неё как будто через мутное стекло. Люди ходили мимо и не замечали странную компанию. Уж зелёный кафтан точно бы привлёк внимание, решил Тимоха.
– Начинай! – закричал Князь и стукнул о плитку посохом с треугольным набалдашником.
Тимоха вытащил руку из кармана, которая закостенела от того, с какой силой он сжимал бумажку. Та намокла от нервного пота избранного, который в самую ответственную минуту осознал, что ничего, может, и не выйдет. Весь его план – пшик, фикция, а он – московский воришка, проживающий день за днём так, как будто завтра не наступит. Теперь в его руках будущее, причём не только его. Пару минут назад всё казалось простым и логичным: прочитать стихотворение, вновь почувствовав себя ребёнком у доски. Только теперь на кону не оценка в журнале, а судьба миллионов людей. Князь обернулся на замешкавшегося Тимоху и грозно обсмотрел его с ног до головы, потом его взгляд упёрся в статую Александра Сергеевича, важно и романтично наблюдающего за Тверским бульваром.
– Первым делом снесу этот чёртов памятник, – прорычал Князь.
Трепета перед Пушкиным или его творчеством Тимоха никогда не испытывал, но угроза полоснула по сердцу.
– А вторым? – подавил он нервный спазм глотки.
– Задушу вот эту тётку, – Князь кивнул в сторону женщины с букетом сирени. – А потом вот ту, а следом – того мужика.
Тимоха понял, что через портал вместе с Князем сейчас выпустит хаос, насилие и жажду мести, которые тот десятилетиями культивировал в своём сердце.
– Начинай, ирод! – повторил Князь.
И Тимоха начал. Он развернул бумажку и начал читать:
– …И восклицаю с нетерпеньем:
Только сделал он это не в том порядке, в котором строки покоились на листке, а в обратном. Уже на строчке «Здесь город чопорный, унылый», которая прозвучала четвёртой, Князь раскусил его коварный план и попытался остановить Тимоху, но руки Князя ослабли, он не смог оторвать посох от плитки. Ноги не слушались. Заклятие, прочитанное снизу вверх, сковывало Князя. Как и сказала Ведьма, оно было ключом: повернул его в одну сторону – замок открылся, повернул в другую – закрылся. И Тимоха читал стих наоборот.
– Сволочь, – крикнула Ведьма, силы которой тоже иссякали.
Тимоха подумал, что Ведьме придётся несладко. Она упустила избранного и попыталась выдать за него какого-то хмыря. Ему даже стало её жалко, но совсем чуть-чуть.
– Я вас узнал, о мой оракул! – выкрикнул он последнюю строчку, которая на бумажке стояла первой.
Тверская опустела. Москва, может, и не спит никогда, но перед самым рассветом замедляется. Фонари погасли и не освещали Тимохину голову, на которой появилась седина. Он шагал и постоянно оборачивался. То ли ждал, что откуда-то выскочат Князь и Ведьма, то ли надеялся, что мраморный Александр Сергеевич ему одобрительно подмигнёт. Ни того, ни другого не произошло, и он свернул в Настасьинский переулок. Тимоха не ощущал себя ни избранным, ни героем, а думал, где бы разжиться нормальной одеждой и скинуть, наконец, с себя ненавистный зелёный кафтан. А ещё переживал, что так и остался невидимым для людей. Этого ему больше не хотелось.
Воронёнок
Екатерина Белугина
Праздновать Возрождение Солнца надлежало весело, шумно, чтобы светило, видя, как на земле ему рады, с каждым днём оставалось на несколько мгновений дольше.
Девушки, взявшись за руки, кружились вокруг костра. Их длинные одежды, украшенные вышивкой и лентами, взметали снежную пыль, отчего казалось, будто воздух вокруг искрился. Вне круга света стояли юноши, у каждого в руках глиняная лампа – светец. Пропитанные маслом кусочки ткани медленно тлели. Их отблеска хватало только чтобы осветить ладони и пояса. Полагалось, что девушкам этого достаточно. Узнать любимого ведь несложно и по поясу. Особенно если загодя повязать на него приметную ленту.
Рядом с живыми тешились духи. Они норовили коснуться девичьих кос, нежной кожи. Коснуться жизни. В заснеженной хвое, среди промерзших корней слышались шепотки и вздохи.
Рут стоял поодаль, в густой тени елей. Ему нравилось наблюдать со стороны. Казалось, стоит ему приблизиться – и веселье потухнет, как огонь, окружённый льдом.
Семейные и те, кто постарше, расположились у накрытых разной снедью столов. Отец беседовал со старейшинами. Женщины суетились, поднося новые порции угощений. Вокруг них смешливыми стайками носились дети.
Рут больше не жил в отцовской избе. Вернувшись с севера, он поселился у Лахти, старого ведуна. Слепой и немощный, тот был рад сильным рукам, а то обстоятельство, что новый жилец теперь может свернуть ему шею, начертав нужную руну, казалось, не смущало вовсе. Да Рут бы и сам никогда…
Старик слыл чудаком. Все давно привыкли к его шуточкам и безделушкам, которые тот таскал на каждое летнее торжище. Покупателей на всё это барахло не находилось, а за шуточки он пару раз в год получал взашей. Но с тех пор как у него поселился Рут, старика не трогали. Откуда у него все эти бесполезные сокровища, вроде резных камушков или перетянутого человеческой кожей бубна, никто не помнил. Рут однажды спросил, но старик забормотал что-то невразумительное и очень нудное. В тот вечер Рут быстро заснул.
Сам Лахти любил слушать рассказы о Полуночном крае. Вздыхал и морщился при упоминании тунов. А Рут снова и снова проживал двенадцать лет, которые провёл на службе. Впрочем, воспоминания поистёрлись, поблёкли. Остались умения, покорность и ненависть. Ярким пятном перед глазами стоял только один день. Самый первый, когда отец, нарядный и суетливый, выпихнул его вперёд. К тунам. Так уж издавна повелось. Есть хозяин, а есть раб.
Танец завершился, и девушки, хихикая, бросились к женихам. Рут вздохнул. Никто в его сторону даже не посмотрел. А чего бы им на него смотреть? Колдун, прихвостень тунов, крови родного дитятка не пожалеет, лишь бы угодить кровопийцам, так они думают. Если бы им только знать. Если бы только представить, как велика его ненависть. И как велик страх.
Он хотел было вернуться в пропахшую травами и старческим духом избу, но замер на месте.