Коллектив авторов – Слон меча и магии (страница 66)

Рут не первый раз выполнял задания и по опыту знал: вопросы задавать бесполезно. Гинор назвал цель, а путь Рут должен увидеть сам. Скорее всего, учитель и сам не знал большего. Слова Калмы всегда туманны.

Между стволами медленно полз размытый серый отсвет. Небо затянуло облаками, дожидаться восхода солнца не имело смысла. Зимой на севере на него не стоит уповать. Придётся идти по темноте. Он пожевал оленины и нацепил лыжи. Снег под ними захрустел монотонно, успокаивающе. Однако с каждым шагом в груди нарастала тревога. Ещё ночью он заметил, что этот лес молчалив. Его родные чащи полнились звуками. То дятел застучит, то хрустнет ветка под широким копытом лося, то слышится говор тетеревов. А если по-особому прислушаться, то можно различить шепотки и вздохи. Это лесные духи тешатся, прячутся в корнях и кронах, ожидая черёд переродиться. Здесь ничего.

Чем глубже он заходил в лес, тем сильнее крепло его беспокойство. Запах влажной коры, гнилого мха и разложения оседал на языке горьковатой плёнкой.

Деревья росли тесно – не разбежаться. То и дело приходилось огибать очередной ствол. Редкий подлесок тоже иссох, даже с можжевельника осыпалась хвоя. Лес тревожил – неподвижный, мертвенный, чужой. Такое же чувство порой возникало на болотах, где каждый шаг мог вести в чёрную маслянистую топь. И кто знает, есть ли у неё глубина? Рут не раз слышал о Дыхании Калмы. Вот идёт человек по болоту и вроде верно ступает, но через миг падает замертво. А вокруг ползёт, извиваясь гадюкой, несносный смрад. И тот, кто вдохнёт его, уже не жилец.

Тишину по-прежнему нарушал только хруст снега под лыжами. Стих и он, когда Рут остановился рядом с высокой немолодой берёзой. Ствол её потемнел, кора в одном месте вспучилась, разбухла, словно изнутри рвался нарыв. Рут достал нож и слегка ковырнул это место. Что-то чёрное осталось на ноже, тонкой струйкой стекло по стволу. В ноздри заполз мерзкий запах разложения. Похожие наросты встречались на многих деревьях. Запах гнили нарастал с каждым днём. Если такое происходит с лесом, немудрено, что животные сбежали отсюда. Лес Данхарг считался владениями реннеров. Как они проглядели такое? Знать, всё-таки власть Полудня иссякла. Рут остановился и снова попробовал слушать. Ничего. Ни шепотков, ни вздохов.

На пятую ночёвку он остановился у подножия небольшого холма. Темнота не была для него серьёзной помехой. Руна, вырезанная на правом виске, позволяла без труда справиться с ней. Наломав веток для костра, он вытоптал полянку, затеплил пламя. Парку пришлось снять. Он бросил её на ворох сухих веток и уселся сверху, стараясь не обращать внимания на холод. Когда начнётся колдовство, он отступит, но лишь для того, чтобы накинуться с новой силой, как только потухнет руна. Натопил снега в берестяной чаше, нашарил в сумке узелок с травами и кинул щепотку в воду. Над лесом взвился пряный аромат, на время разогнав гнилостый смрад. Дав отвару настояться, Рут поднёс чашу ко рту и быстро выпил. По телу расходился обжигающий жар, к щекам прилила кровь. Он выпрямился, поджал под себя ноги и стал неотрывно смотреть на огонь. В лесу не осталось духов, но можно попробовать призвать их. Кто-нибудь да явится.

Рут закатал рукав рубахи. Под кожей сразу почувствовалось лёгкое жжение и зуд. В тусклом свете догорающих углей шрамы на предплечье были почти незаметны. Впрочем, он и на ощупь хорошо знал, где какая руна начертана. Гинор постарался, чтобы ученик запомнил всё как надо. Если Рут затягивал с ответом, учитель снова обводил лезвием искомую руну, часто по ещё не успевшей затянуться коже.

Достав нож, он сделал небольшой надрез на ладони. Кровь выступила охотно, будто её подталкивала голодная воля. Рут смочил палец и обвёл контур руны, дающей власть над духами. Линии отозвались бледным красноватым сиянием. Колдовство тунов, когда оно касалось смерти, всегда замешано на крови. Оно было самым действенным, но и самым опасным. Руны слушались хозяина до тех пор, пока у него было достаточно сил, чтобы держать их в узде. Но только лишь ослабить хватку – они медленно выжгут внутренности, превратив тело в пустую скорлупу.

Дыхание стало ровным. Он произнёс заклинание сначала медленно и тихо, потом громче, не прося уже, но приказывая. Рядом зашуршал снег. Это было необычно, но Рут не повернулся. Тот, кто явится, – в его власти.

Из сугроба выпорхнула птица. Сложно было сказать, какая именно. Может, сойка или кукушка. Перья почернели, слиплись от крови и слизи. На обезображенной голове вместо глаз зияли пустые иссохшие дыры. Птица, без сомнения, была мертва очень давно.

Птица парила над углями.

Удивление сменилось досадой. Он ожидал духа, а не восставшую плоть.

– Ну, раз уж пришла, – пробормотал он. Попробовать-то можно. – Что здесь случилось?

Ответ последовал незамедлительно.

– Бабушка сожрёт этот мир и нового не родит. Будет лишь то, что она отрыгнёт.

Рут поморщился. Голос у птицы визгливый, неприятный. Чёрная слизь колыхалась в глазницах, вытекала из остатков клюва вместе со словами.

Пока он раздумывал над вторым вопросом, голова птицы свесилась к груди, сплошное месиво из перьев, слизи и осколков костей.

– Что ей нужно?

В смоляных глазницах зажглись искры.

– Смотри.

И Рут увидел.

Лес. Живой, колышущийся. Посреди леса одинокая скала. Уродливая, изломанная, невозможная. Казалось, она постоянно двигается, изменяется, словно это был огромный пучок червей. Над изваянием сияли чистые Голубые поля. Ни единого облака.

Скала приближалась. Вернее, приближался Рут. И вот он стоит на вершине, а под ногами бугрится, извивается. Налетели огромные во́роны. Рут пригляделся и признал в них тунов. Они кружили вокруг, бросались на скалу, когтями вырывали куски. И Рут понял, что это и не скала вовсе. Он стоял на вершине башни из человеческих тел. Это они копошились под ногами. Бледные, синеватые, безглазые, с пропастями вместо ртов. Рядом кто-то забормотал. Старуха стояла у противоположного края. Из тени капюшона выглядывал дряблый рот и острый подбородок. Синюшные губы шептали страшные заклинания. Так продолжалось долго. Наконец она замолчала, принялась рыскать среди тел, принюхиваться.

Накатил страх. Да такой силы, что впору бы бежать сломя голову. Но вместо этого тело занемело. Почему-то не покидало ощущение, что ищет старуха именно его. В панике Рут заозирался.

Окружающий лес пропал, вместо него бесконечные силуэты. Большие и малые, хромые и статные, они вливались в основание башни и исчезали. Башня росла. Она стремилась ввысь. Она сочилась кровью. И там, куда попадала кровь, земля шла трещинами. Из их непроницаемой тьмы лезли странные существа. Некоторые походили на насекомых, только очень больших. Между тонкими лапками волочилось щетинистое брюхо. Другие сочетали черты разных животных и людей, это выглядело неправильно и жутко. Рут хотел отвернуться, но не мог. Вот волк с клыкастой кабаньей головой, вот огромный паук с головой женщины. Её длинные, испачканные землёй волосы закрывали лицо, и только мелькала оскаленная пасть с длинным змеиным языком. Вся эта нечисть карабкалась по телам вверх, попутно откусывая пальцы, ковыряя глазницы.

Запах горелых перьев врезался в ноздри, раздражал, дым заволок подножие башни. Рут открыл глаза. Угли шипели, то и дело вспыхивали слабые языки пламени. Мёртвая птица превратилась в чёрный сморщенный комок.

Холод настойчиво пробирался под рубашку. Руна погасла, пропало жжение. Рут кое-как поднялся, натянул парку. Подцепил веткой птицу и засунул в сугроб, из которого она вылезла. Мысли путались, так обычно и бывает после колдовства. Ну вот, опять ничего не понятно, но жутко до дрожи в коленях.

Тело действовало скорее по привычке. Он начертил прямо на снегу руну, которая не даст замёрзнуть, и ещё одну от непрошеных гостей, бросил сверху подстилку из сухих ветвей и завалился спать. Обдумать увиденное можно и после. А может, обдумывать и нечего. Дела Полудня не касаются ми́рков.

На седьмой рассвет пути через Данхарг начались предгорья. Под ногами всё чаще попадались камни, приходилось убирать лыжи за спину, чтобы не испортить. Рут сразу отметил, что деревья здесь не в пример здоровее. Попадались ели, ясени и вязы. Выше начинались заросли можжевельника, свежий аромат бодрил не хуже морозца. Рут шёл споро. Привычные запахи жизни приносили облегчение. Тревога отступала.

Ещё через пять дней холмистая местность резко сменилась равниной. Рут поначалу даже опешил, не хотелось выходить на открытое пространство. Стараясь держаться перелесков, он поспешил дальше. Выходило, он обогнул хребет Полуденных гор со стороны Реннерсгарда, и теперь нужно отыскать русло Беляны. Река приведёт его прямиком в Рахе.

Сложно было сказать, в какое время суток он вышел к деревне. С утра небо заволокло облаками. Горные пики исчезли из виду, словно накинули на могучие плечи пуховую шаль. Медленно, невесомо падал снег. Белой пеленой он укрывал и без того незнакомые, чуждые места. И снова эта тишина. Ни дуновения ветра, ни лая собак. Только скрипел снег под широкими лыжами.

Дома завалило снегом почти по самые окна. Словно изломанные окоченевшие пальцы, торчали коньки крыш. Сквозь сугробы топорщились выломанные перекрытия и заборы.