Коллектив авторов – Сделано в СССР. Материализация нового мира (страница 2)
Нельзя сказать, что тема советской материальности плохо изучена. Наиболее проработанные вопросы в этой области касаются истории советской архитектуры14 и моды15, поскольку они напрямую связаны с созданием материальных объектов. Однако другие аспекты советской материальности изучены не так хорошо. Стоит отметить, что в последнее время дискуссия по этой теме становится все более актуальной; вышло несколько сборников статей о советской материальности. В 2023 году был опубликован специальный выпуск журнала Connexe: Exploring Post-Communist Spaces16, посвященный взаимосвязи гендера и материальности в Центральной и Восточной Европе XX века, а в 2024 году вышел сборник статей под редакцией Джулии Де Шеппер, Энтони Калашникова и Федерико Росси «Time and Material Culture. Rethinking Soviet Temporalities»17. В 2020 году важная книга Алексея Голубева «Вещная жизнь: материальность позднего социализма» была опубликована на английском языке и оперативно переведена на русский через два года. Алексей Голубев не только рассматривает отдельные позднесоветские объекты, такие как пластмассовые модели, подъезды, телевизоры, качели и т. д., но и ставит вопрос об осмыслении материи как социальной категории. В своей книге он анализирует прочные, но неуловимые связи между советской материальностью и личностью, а также то, как вещи позднесоциалистической эпохи отражали различные социальные представления о времени и пространстве. Голубев исследует материальные объекты, которые влияли на отношение советских людей к историческому процессу и социальному пространству. Он отмечает, что материальный мир позднего социализма сопротивлялся попыткам властей рационально преобразовать его и советские люди испытывали страх перед скоплениями тел и материальных объектов, способных влиять на общество, но при этом советская материальность была тесно связана с властными структурами.
Концепция эстетического материализма, предложенная Сергеем Ушакиным18, является важным теоретическим подходом к позднему социализму. Этот подход представляет собой попытку использовать эстетику для формирования социально значимых потребностей. Вещизм рассматривался как инструмент воспитания и корректировки индивидуальных потребностей, а техническая эстетика и прикладное искусство применялись для создания рациональной материальной среды. Интерес к материальной культуре в позднем социализме был связан с продолжением дебатов о вещах 1920‑х годов и стал результатом более широкого поворота к эстетике во второй половине 1950‑х годов. Журнал «Декоративное искусство СССР» стал первым советским изданием, посвященным материальной культуре, и публиковал статьи о дизайне, эстетике и предметном мире. Поворот к эстетике в позднем социализме был обусловлен изменением идеологического климата и ростом интереса к материальным ценностям, подчеркивал воспитательную роль вещей и их влияние на формирование потребностей. Эстетический материализм способствовал формированию нового взгляда на предметный мир и его роль в повседневной жизни, оказав влияние на позднесоветские дискуссии о красоте и полезности бытовых вещей. Современные исследования рассматривают эстетический материализм как часть общеевропейского движения к модернизации повседневной жизни через модернизацию материальной культуры, интерпретируя его как «реориентационную практику», которая изменяет привычки людей через материалы.
Этот сборник статей является результатом вышеупомянутой конференции «Сделано в СССР: материализация нового мира». Вдохновением к ней послужили совместный проект Британского музея и радио BBC 4 «История мира в 100 объектах»19 и цифровая выставка «История Советской Центральной Азии в 100 объектах»20. Так как 2022 год был посвящен 100-летию образования СССР, изначально планировалось рассказать о ста объектах, отражающих историю Советского Союза. Когда я поделился своими планами в социальных сетях, несколько коллег откликнулись на мое предложение, и в итоге мы сформировали команду, отвечавшую за разработку концепции для конференции. Благодаря поддержке и участию Михаила Тимофеева, Сергея Ушакина, Алексея Голубева, Елены Кочетковой и Галины Орловой нам удалось составить разнообразную программу и провести несколько дней в продуктивной академической дискуссии. Затем мы решили подготовить эту книгу. К сожалению, по разным причинам не все участники смогли предоставить для нее свои тексты, но в итоге получилось собрать интересные материалы.
Этот сборник не ставит точку и не закрывает тему; наоборот, он приглашает продолжить разговор о дальнейшем анализе материального для лучшего понимания советского проекта.
Материал времени1
В моем педагогическом арсенале как преподавателя истории есть известный, но не устаревающий прием. Время от времени я приношу на занятия старые вещи. Иногда это советский латунный подстаканник 1960‑х годов, посвященный началу космической эры, на котором выгравировано стилизованное изображение первого искусственного спутника Земли. В других случаях это банкнота немецкого Рейхсбанка 1923 года выпуска номиналом 5 миллионов марок, но представляющая собой очень дешевую одностороннюю печать, пережиток гиперинфляции ранних лет Веймарской республики. Бывает, что я приношу пионерский галстук и показываю, как правильно его завязывать. Я также регулярно беру своих студентов на экскурсии в библиотеку Хирша Музея изобразительных искусств Хьюстона (MFAH), где они знакомятся с советскими пропагандистскими материалами 1930–1940‑х годов*.
Все эти вещи – советские подстаканники, пионерский галстук, пропагандистские листовки и банкноты Веймарской республики – представлены в интернете в гораздо более широком ассортименте, чем то, что есть у меня или в коллекциях MFAH. Однако проецирование их оцифрованных изображений на экран в аудитории даже близко не сравнится с тем, как стимулирует работу исторического воображения у моих студентов их физическое присутствие. Слова и цифровые изображения, легко воспроизводимые в любом необходимом количестве, не обладают уровнем подлинности, присущим материальному объекту, за что отвечает в первую очередь «его уникальное бытие в том месте, в котором он находится. На этой уникальности и ни на чем ином держалась история, в которую [он вовлекается] в своем бытовании»2. Другими словами, из‑за своей воспроизводимости и эфемерности звуки и изображения не могут достичь аутентичного статуса материальных объектов – статуса, которым они обладают как безмолвные свидетели прошлого.
Излишне говорить, что аутентичность не присуща объектам, а скорее провоцируется ими, поскольку она сама создается с помощью набора культурных условностей. Чтобы возникнуть, аутентичность нуждается в оценке и признании; она в большей степени связана с изменением представлений о том, что ценно, а что нет, и постоянным переделом социальной власти, чем с самими объектами3. Владимир Солоухин, известный писатель и страстный коллекционер русских православных икон, прекрасно понимал это, когда писал в 1969 году, что «если бы предложить самую редкую, стоящую семьдесят тысяч долларов марку колхознику из нашего села, никто бы не дал за нее и четырех копеек, ибо она давно погашена и с ней нельзя даже отправить по почте обыкновенного письма»4. Как культурный продукт аутентичность не обладает устойчивостью к манипуляциям: ею нетрудно завладеть и злоупотребить для поддержания социальной власти и политического господства5. Вот почему философ Вальтер Беньямин видел потенциал для по-настоящему революционной культуры только в отходе от аутентичности6. Когда я привожу своих студентов в MFAH и они сталкиваются со зрелищем сталинской пропаганды в иллюстрированном журнале «СССР на стройке», легко, почти соблазнительно не заниматься деконструкцией их тактильного и визуального восприятия этого подлинного исторического артефакта, а превратить его в повествование о том, как тоталитарные режимы были уникальны в своем применении пропаганды массового социального контроля – убеждение, которое игнорирует гораздо более сложную генеалогию современной пропаганды7.
Таким образом, исторические артефакты в аудитории – это все что угодно, но только не невинные свидетели прошлого. Впрочем, мы это уже знаем из исследований материальности: материальные объекты и инфраструктуры никогда не бывают невинными или пассивными. Структурируя индивидуальный и коллективный опыт непосредственно, через свою материальность, и косвенно, через сеть приписываемых им значений, они действуют как базовые строительные блоки социальной структуры. Социальная сила вещей не только синхронична, но и диахронична, поскольку вещи вступают в сложные отношения со временем сразу после их создания, а часто даже раньше, как в случае с объектами, сделанными из частей других объектов. Эта взаимосвязь нелинейна, поскольку любое общество существует на множестве временных плоскостей: историчность может быть городской и сельской, официальной и частной, глобальной и этнической и не только. Способность объектов сохранять свое физическое присутствие во времени также означает, что новые поколения, а также политические режимы сталкиваются с историчностью прошлого через их тесное взаимодействие с пространством, которое они наследуют, колонизируют или завоевывают.