Августа 12-го, Габрово. Целый день проработали, приводя лазарет в порядок и размещая раненых по койкам и носилкам. Старший дивизионный врач разделил раненых по палатам и в каждые две палаты назначил медика, а так как нас сестер всего было четыре, то нам досталось на каждую более трех палат; меня назначил в распоряжение моего зятя хирурга К., которому поручили всех раненых, помещенных в женском монастыре[587]. Я очень обрадовалась этому назначению, так как монастырь помещается в саду, и все здание состоит из не очень больших, но совершенно отдельных одна от другой комнат, а потому и воздух тут совершенно чистый, и не может быть заразы. Можно надеяться, что раненые избегнут гангрены, которая грозит показаться в большом здании. На наши руки досталось 15 офицеров и 250 нижних чинов. Получив определенное назначение, я отправилась к игуменье монастыря и на первое знакомство выпросила у нее одеял, подушек и ковров; общими усилиями мы устроили, сколько возможно комфортабельно, своих раненых. Подружилась с монахинями и упросила их уступить еще несколько келий, где и разместила офицеров, по три в комнате, тогда как прежде помещалось по восьми человек; солдатам же отдали большую комнату внизу, трапезную; в саду разбили три шатра лазаретных; воздуху везде довольно. Между офицерами двое опасно раненные: один капитан Генерального штаба в бедро навылет[588] — пожалуй, ему придется отнимать ногу, а другой в грудь навылет, кашляет с кровью. За ними нужен очень тщательный уход, а так как мне все время безотлучно находиться при них невозможно, то я и упросила игуменью назначить монахинь дежурить при этих тяжело раненных безотлучно. Целый день прошел в сильных хлопотах и страшной душевной тревоге. Господи! Что с мужем? С Шипки то и дело подвозят раненых. Стук каждой подъезжающей кареты болезненно отдается в моей душе. Так и слышится, что подольский командир ранен, убит!.. Квартирки в монастыре мне не нашлось, и денщик отыскал мне помещение недалеко, у большого госпиталя. На Шипке не утихает: там идет страшная пальба, орудийные выстрелы и здесь слышны. Болгары все в страшной тревоге, боятся нападения турок на Габрово.
Габрово, 13 августа. Окончился пятисуточный кровавый бой на Шипке[589]; муж нынче целый день провел в огне и, благодаря Господу, остался цел, отделавшись легкой контузией и ушибом ног. Но чего я натерпелась за этот день! Целый день подвозили раненых; ко мне поместили еще 150 человек; за недостатком места тех, кто покрепче, сейчас же отправили в Тырново. Работы было страшно много. Находясь в страшной тревоге, я у всех вновь прибывающих с Шипки расспрашивала, жив ли мой муж, и с таким же вопросом обратилась к транспортному офицеру, который, не расслышав хорошенько фамилии, прямо брякнул, что опасно ранен и уже умер. Я потеряла сознание, и пока меня приводили в чувство, оказалось, что офицер, напугавший меня, ошибся, перепутал фамилии, что убит не муж мой, а генерал Дерожинский, труп которого сейчас привезли и поставили в церкви.
Какую громадную пользу приносит нам Красный Крест! Что бы мы делали здесь без него с таким громадным количеством раненых, подходящих к нам в оборванном платье: ведь у нас в лазарете белья всего на 80 человек, а через наши руки уже прошло более 1200 человек; между тем приходится не только иметь белье для больных, но одевать почти нагих, чтоб отправлять их далее во всем новом. Спасибо Красному Кресту и за то, что он выдает нам все беспрепятственно и в большом количестве: мне одной пришлось сегодня, на свое только отделение, взять у них 250 комплектов разного белья и до сотни одеял. Благодаря тому же Красному Кресту мои раненые получают чай два раза в день и табак; более слабым дается из склада хорошее вино, водка и спирт, и все это в таком количестве, что достает на всех.
14 августа. Всю ночь подвозили раненых; больше всего досталось бедным подольцам. Сейчас привезли нашего дорогого Туркестанца — полковника Генерального штаба Боголюбова 2-го, страшно раненного в живот навылет[590]; положение почти безнадежное; он в полной памяти, узнал меня, просил поместить в мою палату. У нас так все переполнено, что мои старания поместить его в отдельной комнатке не удались. Хотя я его хорошо устроила в большой светлой комнате, но пока вместе с двумя другими офицерами, тоже, как и он, тяжело раненными. Доктор сейчас осмотрел и перевязал его, найдя рану очень серьезною и положение крайне опасным. Хлопот сегодня было более обыкновенного, так как многие раненые народ относительно аппетита все здоровый, а наша лазаретная пища им не по вкусу. Для раненых офицеров удалось, впрочем, устроить кухню, договорившись с кухаркой из монахинь. На первый раз угостили их недурно, и все остались очень довольны. Чтоб улучшить пищу и солдатам, я упросила доктора для более слабых выписывать лучшие порции: курицу, котлеты, яйца, молоко, и доктор согласился.
17 августа. Получила записку от мужа[591]. Его с полком отправили на скалы орлиного гнезда, на гору Св. Николая. Позиция эта передовая — турки всего в 600 шагах. Муж пишет, что теперь пока спокойно, что главные силы турок отошли, оставив против нас небольшой отряд, пока не выждут результатов с Плевной, где идет теперь жаркая битва. Вблизи горы Св. Николая воздух ужасный: прилегающие скаты и овраги усыпаны турецкими трупами, которых никто не подбирает. Трупы уже начали разлагаться. Сегодня приезжал из главной квартиры генерал Непокойчицкий, осматривал все позиции и велел всех офицеров, участвовавших в пятисуточном бое на Шипке, с 9–13 августа, представить к наградам. Долго ли мы простоим на Шипке и пойдем ли вперед — никому не известно. Сегодня мы отправили большой транспорт раненых в Тырново.
19 августа. Вышло новое распоряжение: со слов всех вновь прибывающих раненых и больных, тотчас по их приезде, еще не снимая с подвод, записывать их имя, фамилию, место службы, полк и т. д. Пришел транспорт, и мне поручили, вместе с доктором и фельдшером, переписать вновь прибывших. Перенося острую боль ран, усталые и измученные от дальней дороги, томимые жаждой, жарой и мухами, бедные раненые ждут с нетерпением, чтобы поскорей на покой, чтобы сняли с этих ужасных транспортных телег, уложили бы и перевязали бы поскорей, а мы их переписываем; из-за желания облегчить не больного, а себе канцелярскую работу терзают раненых бесчеловечно; сердце за них болит. Я упросила разрешить по крайней мере раздать им пищу и вино, чтобы поскорее подкрепить усталых. Мне сказали, что собираемые сведения почему-то необходимы для науки! С перепиской и распределением по палатам мы втроем провозились от 3 часов пополудни до 10 часов вечера; под конец работали при фонарях, перевязку же окончили лишь к рассвету. В числе вновь прибывших больных назначили в мое отделение одного ветеринарного врача в страшном дифтерите; немало было хлопот для помещения его в монастыре: надо было придумать решение, успокаивающее всех. Чтобы не подвергать раненых заразе, я упросила игуменью уступить нам еще одну келью в конце здания; комнатка эта совсем отдельная и не имеет прямого сообщения с остальными кельями.
20 августа. Сегодня перенесла много огорчений: пищу дали солдатам такую, что в рот взять нельзя. Побежала к смотрителю и к комиссару и заставила их попробовать и сознаться, что такая гадость не обед для больных; лазаретному повару дала денег, и, благодаря его услугам, для своих больных мне удалось приготовить обед, хотя часами двумя позже обыкновенного. Между прибывшими вчера ранеными попался один майор, оказавшийся контуженным в голову. Вчера некогда было обратить на него особенное внимание, но сегодня, при осмотре его, нам обоим показалась контузия его весьма сомнительною, слишком уж здоровый он имел вид и такой веселый, и аппетит у него превосходный. Повязал голову мокрым платком, но жару нет, и платок почти не высыхает. Высказала мои сомнения доктору, но он говорит, что контузия такого рода болезнь, что определенно сказать, болен ли человек или нет, невозможно, а поэтому и отрицать действительность контузии тоже нельзя; и хотя мы оба дня наблюдали этого господина и сильно сомневались в его контузии, но должны лечить, ибо ничем нельзя пока доказать притворства.
22 августа. Два дня не было слышно выстрелов, а сегодня они опять раздаются с Шипки. Знакомые страшные орудийные звуки отзываются болью в сердце. Получила записку от мужа: вчерашний день прошел благополучно; что-то будет сегодня?
24 августа. Сейчас приехал из нашего полка с горы Св. Николая полковник Т., командир 1-го батальона; он, совсем больной, поместился у меня в монастырском отделении лазарета. Мой новый пациент сообщил, что получена от главнокомандующего телеграмма о взятии Ловчи; ожидают, что то же самое постигнет на днях и Плевну. От Т. узнала, что на Шипке многие больны дизентерией, но рядов не оставляют и, продолжая службу, ввиду неприятеля угощают себя по совету врачей рицинкой[592]. На горе Св. Николая все наши вечно находятся под огнем и ожидают ежесекундно, что какая-нибудь пулька отправит в вечность. Переносить это чувство — пытка, какую трудно себе представить. Бомбардировка страшно расстраивает нервы. Т. атлетической комплекции, а теперь он до того расстроен, что от малейшего стука весь дрожит. Подобно всем защитникам горы Св. Николая, Т. ни за что не хотел ехать с этой позиции в лазарет, но муж мой, по праву командира полка, чуть не насильно отправил его к нам в Габрово.
