Сегодня рассказывали, что под Плевной 18 июля происходило кровавое избиение наших войск[578], и мы потерпели полную неудачу, потеряв до 10 000 убитыми и ранеными. Это известие до того озадачило главную квартиру, что пришлось подумать о положении дела сзади, для чего и пришлось перейти поближе к Плевне. Чтобы не встревожить умы в Тырново, главнокомандующий, не предупредив даже свою свиту и, конечно, уже совсем неожиданно для болгар, за два часа до выступления нашего лазарета из Тырново уехал из города один в сопровождении дежурного адъютанта. За этим последовал и переход всей главной квартиры в Горный Студень. В этот же день, незаметным образом, одна за другою части войск почти все оставили Тырново, и когда уже выступили последние, болгары с большим недоумением и страхом спрашивали нас, куда мы идем и зачем? И правда ли, что турки обложили Тырново, и что им делать, бежать или оставаться? По дороге к Сельви мы встретили несколько караванов из ослов, навьюченных имуществом болгар, бегущих и направляющихся в Балканы, чтобы там укрыться от врага. […][579]
22 июля. Приехал в Сельви адъютант главнокомандующего, капитан Ласковский, и вместе с начальником штаба и адъютантом 9-й дивизии осматривал всю местность и назначил пункты, которые нужно укрепить: влево от города уже начали сооружать укрепления. Слухи ходят очень неутешительные; мы уже несомненно окружены турками и из наступательного перешли в оборонительное положение. Получила с оказией письмо от мужа, он пишет, что и они находятся в таком же неопределенном положении; никаких распоряжений о движении нет.
23 июля. Стоим на месте, но в воздухе неспокойно. Болгары ходят все встревоженные. Не у кого расспросить, что делается в Плевне. Ловчинские беженцы рассказывают ужасные страхи, но ведь пуганая ворона и куста боится, а потому в рассказах пострадавших беженцев трудно отделить правду от вымысла и преувеличения. Пока нет раненых, а больных очень мало, я занимаюсь в лазарете одною только хозяйственною частью, и у меня очень много свободного времени. Во время вечернего чая ко мне в палатку зашел маленький мальчик-болгарин девяти лет и просил взять его к себе, чтоб увезти в Россию учиться. У меня нет своих детей, и верно Господь посылает мне этого сироту; схожу завтра к его родным, если отдадут — возьму.
24-го. Никаких перемен. Мальчика с радостью отдали; я попросила приготовить все бумаги, и он уже у меня, очень доволен своим положением, и мне веселее.
25-го. Пришел болгарин в наш лазарет и, заливаясь горючими слезами, просил пойти в город посмотреть и, если можно, пособить его родственнику, искалеченному турками в Ловче. Я с зятем-хирургом сейчас же поехала в указанное место и в грязной комнатке, во втором этаже, нашла несчастного всего израненного, совершенно голого и с запекшимися ранами, а в головной ране засели две пули. Лежит он на голых досках. Стоны его просто раздирали душу; мы, едучи, думали захватить его с собой и сделать перевязки уже в лазарете, ибо не захватили с собой никаких перевязочных средств, а между тем оказалось необходимым немедленно обмыть и перевязать, пришлось разорвать свою юбку и платки носовые. Кое-как связали лоскуты и приготовили бинты и компрессы. Обмывка и перевязка изувеченного болгарина заняла часа с три. Затем достали у болгар кое-что из одежды и при помощи их снесли раненого с лестницы. Уложили его в мой экипаж, а сами пошли сбоку, поддерживая страдальца, и едва живого довезли до лазарета. Доктора объявили, что нет надежды на его выздоровление. Сегодня пришла 1-я бригада нашей 14-й дивизии, и вот собрался отряд для защиты Сельви и Ловчи от вторжения турок.
Июля 26-го. Сегодня князь Мирский заезжал навестить своих больных, зашел и ко мне в палатку, попросил сопровождать по лазарету, все время был очень внимателен и со многими больными разговаривал. Весь день дождь льет, грязь невылазная.
Июля 27-го. Только что начала засыпать, как была разбужена в 3 часа ночи и потребована к больным: привезли раненых из-под Ловчи. Скобелев делал рекогносцировку, результатом которой пока было несколько человек убитых и 22 раненых: большинство казаки; они страшно искалечены, жаль смотреть на них, в особенности один производит тяжелое впечатление: он ранен в живот навылет и страдает страшно; его стоны душу раздирают, тем более что помочь почти ничем нельзя. Старший доктор назначил мне восемь человек для перевязки; в их числе два казака, оба сильно страдают, но с большою твердостью переносят перевязку, даже не поморщатся (у одного прострелено бедро, а другой ранен в грудь навылет). Раненые до того симпатичны, что я стараюсь угадывать их желания и стараюсь всеми зависящими от меня мерами облегчить их страдания, за что и они благодарно смотрят на меня. Как ни тяжело видеть страдания, но я все же очень рада, что опять у дела; опять чувствую, что я нужный человек. Только к вечеру, после вечерней перевязки, я кое-как доплыла до своей палатки; она вся в воде, хотя ее и окопали со всех сторон канавами и завесили войлоками, но все же внутри палатки страшная сырость. Вероятно, завтра буду больна, так как сильно промочила ноги; галоши утонули в грязи, и я весь день путешествовала в мокрых сапогах и собираюсь еще и ночью сходить по палатам: ведь труднораненые спать не могут, а санитары и фельдшер верно уснут. Все раненые поручили мне на сохранение свои деньги; много времени ушло на записывание имени каждого и количества полученных мною денег и затем адресов их родных, для пересылки им в случае смерти страдальцев.
Июля 28-го. Старший доктор приказал как можно скорее перевязать и накормить раненых и отправить их в Тырновский подвижной госпиталь. Мне с большим трудом удалось упросить его оставить моих 8 человек у нас здесь, пока им не станет несколько лучше. Нет слов выразить их радость при моем известии, что они остаются на моих руках еще несколько времени. Самый лучший хирург пользует моих больных, и я как-то особенно привязалась к этим раненым, в особенности к двум казакам; мне грустно подумать о том, что предстоит их отправить отсюда чрез несколько дней в тяжелых страданиях: иначе нельзя, ибо мы в таком положении находимся, что каждую минуту можем получить приказание выступить, а между тем, если б удалось продержать их при хорошем сердечном уходе с месяц, то выздоровление их было бы вполне обеспечено. Остальных двенадцать раненых моих накормила и кого усадила, а кого уложила в кареты, снабдила их на дорогу табаком, сигарами и деньгами. Когда все было кончено и нужно было трогаться в путь, я едва не расстроилась до слез: так сердечно и искренно благодарили сперва государыню царицу за то, «что придумала сестер», а потом меня за то, что по-Божьему служила им. Все эти благодарности и благословения исходили от чистого сердца страдальцев. Дождь льет как из ведра, да к тому же еще гроза; нервы мои от грозы и без того за нынешний день так измучены, что мне в первый раз чего-то страшно. Я одна с девятилетним болгарчиком, который спит безмятежным сном; моя горничная — денщик Василий — далеко, и мне безотчетно страшно, заснуть не могу! […][580]
Августа 4-го. Выехала рано, в 7 часов утра; на полдороге в Тырново остановилась покормить лошадей и к 5 часам вечера была уже в Лясковицах, и на этот раз застала мужа здоровым. Все мои тревоги за него были напрасны: у них все тихо, хотя население находится и здесь в напряженном состоянии, ожидая с минуты на минуту нападения турок. Здесь встретилась с одним капитаном Генерального штаба, принимавшим личное участие в деле 18 июля под Плевной. Он не может равнодушно говорить об этом бое, чувствует себя нравственно потрясенным; по словам его, страшная неудача наша 18 июля произошла от небрежности начальствующих лиц, допустивших беспечность в боевых колоннах и не сделавших рекогносцировки. Полки, пострадавшие 18 июля, по мнению рассказчика, упали духом и убиты неудачей. Мне, полной надежд на блистательный конец кампании, весь этот рассказ крайне тяжел. Случилась, правда, неудача; но где и с кем ее не бывает: неужели же от этого можно падать духом? Тем не менее очень жаль, что беда случилась и что она огорчила царя и его сподвижников, от великих до малых, в ту именно минуту, когда нужно желать всем не ослабления, а возбуждения нервов. […][581]
6 августа. Муж получил приказание — чуть свет, выступить с полком к Елене; вся наша бригада идет туда же. […][582]
9-го […][583] Сегодня рано утром от нас ушел на Шипку форсированным маршем Брянский полк. Говорят, там что-то плохо[584].
11 августа. Поздно вечером получили приказание выступить в 5 часов утра форсированным маршем на Шипку. Всю ночь лазарет укладывался, а я просидела на балконе, любуясь лунным затмением. Двинулись рано утром. День выдался страшно жаркий; мы на полдороге сделали привал и тронулись далее, когда жара немного спала. Подъезжая к Габрову, мы были поражены неприятным известием, что начальник дивизии, генерал Драгомиров, сильно ранен[585], перевезен в город и ждет прибытия нашего лазарета. Несмотря на позднее время (12 часов ночи), весь медицинский персонал и я отправились в монастырь навестить раненого; но никого из нас к нему не пустили, ибо он только что заснул. При нем находится сестра Красного Креста Юханцева[586], а лечит доктор 9-й дивизии. К нам вышел ординарец Драгомирова и передал приказание к утру приготовить карету, а доктору Гриничу приготовиться сопровождать генерала в Россию.
