Коллектив авторов – Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг. (страница 10)
— Эй, учитель-эфенди, сколько человек в миллионе?
— Пятьсот человек, — ответил он им шутливо.
— Много! — удивились они.
И так мы все пошли со смехом как из-за молитвы хаджи поп Ангела, так и из-за глупых телеграмм.
В какой-то день мы с Н. Босилковым пошли постричься. Пришел ходжа и спросил цирюльника:
— Что делаешь, Асанаа?
А тот ему ответил:
— Брею наших эфенди на турецкий манер.
— Что? Бреешь? Таким псам тесаком, тесаком по шее надо! — и вышел.
Цирюльник ничего ему не ответил.
В 1877 г., 25 декабря мы позвали братьев Босилковых на обед. Они принесли к нам все на сохранение. Также и поп Радойца спрятал коня у нас, поскольку наш дом был высок и находился на холме, обросшем кустами и деревьями. Только мы съели первый рождественский ломоть, как увидели, что несколько черкесов подымаются по лестнице и идут прямо в нашу гостиную. Вещи Босилковых и наши схватили и стали бросать во двор, а другие черкесы внизу взяли и поповского коня, на которого складывали вещи. Еще одни вошли к соседу Янаке Чохаджие. Схватили его и забрали деньги. Мы забаррикадировали двери комнаты, где обедали, и я через холм пошел к господину Чапрашикову[179], к которому приехал из Софии Ахмедаа Белградлия с пятью-шестью своими арнаутами[180]. Рассказал им о делах.
Он отправил своих арнаутов отобрать у черкесов вещи и коня, но арнауты их не нашли и вернулись. Наконец мы решили, что выйдем, все болгары и все турки, чтобы не пропустить черкесов или башибузуков в болгарскую квартал-махалу. Мы все вооружились. Пошли на главную улицу к Георги Чапрашикову и стали оценивать ситуацию, спрятавшись за вербами. Скоро увидели, что снизу идет около пятнадцати-двадцати черкесов.
Ахмедаа им крикнул:
— Назад!
Но они вместо этого вскинули восемь-десять ружей, и ранили одного из наших в ногу.
Ахмедаа тогда крикнул:
— Огонь!
И мы все дали залп.
Двое из черкесов пали замертво, а сколько было раненых, мы не узнали. Все оставшиеся убежали. Спустя пятнадцать-двадцать минут видим, идет больше 100 черкесов. Мы решили, что каждый пойдет в свой дом и из него будет отстреливаться. Пошли в свои дома, смотрю, у дома около пятнадцати-шестнадцати женщин, детей и мужчин, с плачем пришедших укрыться. Хорошенько подперли ворота. Смотрим из гостиной, как два черкеса ломают церковные двери, входят внутрь и вскоре выносят полный филон церковных подношений[181]. Я взял ружье и попал одному черкесу в спину. Он перекувыркнулся через голову и упал навзничь на филон. Янаки Чохаджия выкрикнул:
— Эй, что вы творите?
— Я убил одного черкеса, — ответил я, — но давайте пойдем и заберем церковные вещи.
Он впереди со старинным арнаутским пистолетом, и я с двустволкой позади. Как только завернули за угол церкви, и «пах, пах» — другой черкес выстрелил, но его пуля прошла мимо, рядом с нашими ушами. Янаки выстрелил и попал ему в лоб. Черкес упал навзничь с дрожащими руками и стиснутыми зубами. Я перехватил ружье и ударил прикладом его в зубы, и он больше не шелохнулся. Мы его занесли в подворье и засунули под ясли в навоз, а второго бросили в школьное отхожее место.
Янаки взял мое ружье, я — церковные вещи и занес их в дом. Спросил в доме о братьях Босилковых. Мне сказали, что они побежали куда-то по холму. Какое-то время мы слышали «Бам, бум, бам, бум» — постоянно слышались голоса ружей и скрип дверей и окон. Мой дед спрятал деньги в огороде, а часы ценой в двести-триста левов — в шиник[182]. В это время, когда на нас напали, учитель Васил Разсолков, живший в школе со своими матерью и сестрой, хотя и будучи больным, сумел убежать и скрыться на школьном чердаке, оставив и обед, и вещи, и все. Черкесы расположились за столом (и едят, и стреляют из ружей в чердак, а господин Разсолков из угла в угол забивается, чтобы его ни одной пулей не задело). Ограбив его полностью, они ушли.
Тогда мой дед сказал:
— Дети, раз попали эти два черкеса в наш дом, тут больше не стоит рассиживаться, надо бежать, поэтому кто пойдет, тот пойдет, поскольку мы убежим и закроем дом.
Женщины и дети принялись плакать и говорить:
— Куда пойдете вы, туда и мы с вами!
Мой дед взял черную бутылку с семью-восемью оками[183] хорошо сваренной ракии[184] и две черги[185]. Бабка сложила в подол ребенка и чергу. Жена взяла самого маленького ребенка. Шурин накинул на себя сумку с хлебом, сыром и вяленой говядиной. Я взял бутылку своего деда, свою и Босилкова двустволку, палаш (саблю) и около двухсот патронов. Дали другим весь хлеб, сколько его было в доме, и сыра две-три оки, и все вышли через холм в сторону села Делвино.
Холод, мороз, туман и снег по пояс. Идти полчаса, но мы шли часа два с половиной. Прибыли около девяти часов вечера и вошли в дом пастуха дедовых коз.
Пастух стал говорить пришедшим до нас:
— Бегите отсюда, сейчас придет мой чорбаджия[186]!
Дед ему сказал:
— Ты иди принеси дрова, а я сам распоряжусь об остальном. — И распорядился: — Вставайте оттуда все мужчины и женщины, двигайтесь в сторону! Ну сейчас пусть устроятся у огня самые маленькие дети! Ну сейчас эти больные женщины сядут, а мы все остальные эту ночь проведем стоя!
Утром мы пошли из села в двухэтажную башню бея[187], в которой собралось около пятидесяти-шестидесяти фамилий, а братья Босилкова отправились через Балканские горы в Софию. Поскольку башня была крепкой и лишь пушкой можно было ее разбить, притом являлась достаточно высокой, все с нее просматривалось, мы следили, как бежали турки — слышались лишь пушечные выстрелы, звуки рушащихся домов, магазинов и черкесские голоса: «Лю, лю, лю».
Около обеда смотрим, идут три черкеса к нам. Мы все приготовили ружья и расположились у амбразур (длинных и узких окошек — изнутри в них видно, а снаружи — нет) для стрельбы. Прекратили женский и детский плач. Черкесы стали дергать двери. Из окон верхнего этажа мы направили на них ружья и крикнули им:
— Назад, мы будет стрелять!
А они нам ответили:
— Откройте, а то сейчас позовем наших товарищей, подожжем башню, и вы все внутри сгорите, потому откройте нам, чтобы мы посмотрели, что есть внутри.
— Мы вам сказали и еще раз повторяем: бегите, мы тут все умрем, но вам не откроем! — ответили им мы.
Не то чтобы мы их жалели и потому не решались стрелять, но боялись того, что как только один-два ружейных голоса будут услышаны в Джумае, сразу же налетят черкесы и башибузуки, и тогда нам станет хуже, потому остерегались — и с их, и с нашей стороны чтобы ничего подобного не произошло.
После получасовых пререканий в конце концов нам было сказано:
— Ах, свиньи-комиты, сейчас вы увидите, приведем наших товарищей и сожжем вас здесь как собак.
После краткого совещания мы решили покинуть башню, чтобы нас не постигла участь церкви в Батаке[188]. Сказали людям, что нельзя здесь больше оставаться, поэтому отсюда дальше — кому как бог даст. Женщины и дети с плачем и криками тронулись к балканскому селу Рысово, а мы — пять-шесть человек с ружьями — остались на верхнем этаже башни для того, чтобы оберегать наших жен, детей и стариков от нападения черкесов до прибытия в село Рысово. Как только мы увидели, что они приблизились к селу, мы покинули башню, пока мы дошли, селяне уже разместили детей в домах.
Поблагодарив селян, мы попросили их отвести нас к детям, чтобы посмотреть, нет ли больных, и немного приободрить их. После этого мы выставили охрану и почти все с ружьями ложились спать и просыпались. Черкесы пришли в башню, но, увидев, что она открыта, отправились все же в Джумаю. Тут мы были в безопасности, и все поуспокоились, поскольку село Рысово находилось в стороне от каких-либо дорог.
Мы со своими домашними отправились в село Быстрицу, выставив на каждой дороге караул и сельскую стражу (тут все селяне — хорошие стрелки). Один из караулов пришел и сообщил мне, что в один из загонов для скота за селом зашли семь-восемь турок в синих штанах. Мы собрали стражу, распределили по трем направлениям по нескольку человек, которые ползком приблизятся к загону и, как только услышат мое ружье, дадут залп по загону. После того как все расположились, я махнул рукой, и они дали общий залп. Мы подождали, не выйдет ли кто. Никто не вышел. В конце концов два парня пошли и заглянули в овчарню, и изнутри послышался один револьверный выстрел, и один из парней оказался легко ранен в ногу, но они сразу же выстрелили и сразили стрелка. В овчарне мы нашли семь анадольцев[189] без ружей, и лишь у двоих имелись револьверы. Раздели их догола. Закрыли ворота и запалили овчарню. Тут я понял, что нет ничего более смрадного, чем человеческое тело.
Пять-шесть раз черкесы и башибузуки налетали на село, но залпом стражи были возвращены восвояси. Быстрица расположена в часе дороги на север от Джумаи в непроходимой балканской местности, и всего один хороший стрелок может тут убить двадцать-тридцать человек. Я отправил через Балканские горы в село Рилу человека с письмом, чтобы выяснить, что нового. Оттуда мне написали, что русские пришли в Дупницу и рекомендуют незамедлительно идти в село. Мы пошли в Рилу. Домашних я отправил в Дупницу, а сам остался в Риле.
Тут мы составили две четы: одна во главе с Иваном Андреевым из Софии и Иванчо Костовым, зятем Пешо Желявеца из Софии. Во главе второй были я и Михаил Векилски из Ловеча — самоковский учитель. Наши парни были из районов Радомира, Самокова, Трына. Спустя некоторое время Иван Андреев, Иван Костов и Михаил Векилски отправились в Софию. С парнями остались Панайот-чорбаджия, его брат Иванчо, учитель Петр Рафаилов из Рилы и я (отбиваться от джумайских мухаджиров, черкесов и башибузуков, бежавших из других районов Болгарии).