Коллектив авторов – Пушкин и финансы (страница 72)

Когда Пушкин решил взять имение в свои руки и давать содержание отцу, брату и сестре, он был при деньгах: только что, 22 марта, он получил от царя 20000 руб. на издание «Истории Пугачева». Первая запись в «щетах» сделана 6 апреля на расходной странице: Пушкин начал тратить собственные деньги. Еще до 6 апреля дал он из своих денег за родителей сестре и уплатил их «людям» – 550 руб. На начало апреля, быть может, на 5 или 6 апреля, надо относить разговор с отцом (– О чем же горе? – Жить нечем до октября. – Поезжайте в деревню. – Не с чем!)[908] и решение Пушкина назначить отцу содержание. Родителю в это время шел 64 год. Он был по-старчески слезоточив; ипохондрия заедала его. Но пышным цветом расцветала в старости всегда крепко сидевшая в нем скупость. С бальзаковским героем, отцом Горио, сравнивали близкие знакомые отца Пушкина, с той разницей, однако, что Горио отдал все своим детям, а этот проел все свое добро. Дочь его, наблюдавшая жизнь родителей в 1835 г., писала мужу: «Право, отец иногда мне очень жалок. Старик хотя и не отец Горио: всегда нуждается в деньгах, а их любит». Но этот русский Горио способен был самым наглым образом присвоить деньги, высланные управляющим Пеньковским в его адрес для передачи дочери. Когда у него спрашивали денег на дрова, на сахар, он ударял себя в лоб и восклицал: «Что вы ко мне приступаете? Я несчастный человек!»[909] Мать Пушкина в это время была постоянно больна и дотягивала предпоследний год жизни. Пушкин взял родителей на свое попечение.

6 апреля он уплатил за квартиру родителей («за дом») 666 руб[910]. а 9 апреля дал деньгами 200 руб.

Принял с легким сердцем, как должное, решение брата Лев Сергеевич Пушкин. С 14–15 октября 1833 г. этот беспардонный тунеядец жил без копейки денег в Петербурге и не плохо жил: должал по ресторанам, занимал дорогую квартиру в доме Энгельгардта. Образ его жизни не мог не возмущать Александра Сергеевича. Впоследствии, в декабре 1835 г. Ольга Сергеевна сообщала мужу: «Вообрази, что он здесь взял первый номер в доме Энгельгардта, за который он платил двести рублей в неделю, и давал завтраки графу Самойлову! Александр говорит, что из рук вон, ни на что не было похоже» [911]. Первым делом Александра Сергеевича было выкупить братца из дома Энгельгардта. 28 апреля Пушкин сообщал жене, что Лев Сергеевич переезжает от Энгельгардта к родителям. В действительности, 29 апреля Пушкин отметил в «щетах» уплату за Льва в ресторацию 260 руб. и в дом Энгельгардта 1330 руб. Итак, в итоге управления за апрель месяц оказалось у Александра Сергеевича расходу на 2456 руб., а со старым долгом – 3006 руб., приходу же никакого.

Обрадовались родители, сейчас же (6 апреля) отписали в Варшаву к дочери о том, что Александр взял на себя труд уплачивать долги Льва Сергеевича и доставлять ежегодное содержание Ольге Сергеевне, по крайней мере, в размере 1500 руб. в год на первых порах. «Les dettes de Leon seront payes: c’est Alexandre qui s’en charge – долги будут уплачены: Александр берет их на себя» – приписал торжественно Сергей Львович к письму жены в Варшаву. И сейчас же вторгся в жизнь Пушкина деловой, грубый и алчный зять Николай Иванович Павлищев, началась удивительная переписка, в которой нападающей стороной был Павлищев, а обороняющейся – Пушкин. Первый предъявлял непрерывные требования о материальных компенсациях, а второй отбивался; первый чуть не в лицо выражал боязнь, что Пушкин обсчитает сестру, а второй всячески старался уточнить свои сообщения. У Пушкина не хватало терпения читать письма зятя, по временам их дочитывал ему Соболевский, заставляя внимать родственным рассуждениям[912]. С течением времени отвращение к письмам Павлищева выросло до такой степени, что Ольга Сергеевна Павлищева должна была посоветовать своему мужу не писать больше Александру Сергеевичу: «он бросит твои письма в огонь, не распечатывая их, – верь мне»[913]. 26 апреля Павлищев уже писал Пушкину: он потребовал от него, во-первых, безотлагательной присылки ему 837 рублей, должных ему, Павлищеву, Львом Сергеевичем (в эту сумму не забыл включить и проценты) и, во-вторых, положительного уведомления насчет срока, с которого будет считаться первый год периодических выплат содержания его жене.

Категорический тон Павлищева не мог не взволновать Пушкина, и он ответил ему 4 мая твердо и решительно:

Согласясь взять на себя управление батюшкина имения, я потребовал ясного расчета долгам казенным и частным и доходам. Батюшка отвечал мне, что долгу на всем имении тысяч сто, что процентов в год должно уплачивать тысяч семь, что недоимок тысячи три, а что доходов тысяч 22. Я просил все это определить с большею точностью, и батюшка не успел того сделать сам, я обратился в ломбард и узнал наверное, что:

Долгу казенного……..190 750

Что процентов ежегодно. 11 826

Что недоимок………11 045

(Частных долгов, полагаю, около 10 000)[914].

Сколько доходу, наверное знать не могу, но, полагаясь на слова батюшкины, и ставя по 22000, выдет за уплатою казенных процентов остается до 10 000.

Из оных, если батюшка положит по 1500 Ольге Сергеевне, да по стольку же Л. С-у, то останется для него 7000. Сего было бы довольно для него, но есть недоимки казенные, долги частные, долги Льва Сергеевича, и часть доходов сего года уже батюшкой получена и истрачена.

Покамест не приведу в порядок и в известность сии запутанные дела, ничего не могу обещать Ольге Сергеевне и не обещаю; состояние мое позволяет мне не брать ничего из доходов батюшкина имения, но своих денег я не могу и не в состоянии приплачивать.

В постскриптуме Пушкин приписал: «Я еще не получил от батюшки доверенности, в один месяц из моих денег уплатил уже в один месяц 866 за батюшку, а за Л. С. 1330; более не могу»[915].

Обрадовались родственники и насели.

Расходные статьи в бухгалтерии Пушкина все росли и росли, а приходных еще не завелось. Нужно сказать, что деньги, собиравшиеся с болдинских крестьян, шли в погашение и на уплату процентов по многочисленным ссудам, а остатки досылались непосредственно отцу Пушкина. Сцена, которую описал Пушкин в письме к Нащокину («имение описывают»), повторялась в 1834 г. пять раз[916]. Было отчего идти кругом голове Пушкина. Приходов не было: за все время своего управления он получил 400 руб. из Болдина, да оброку 260 руб. Вот и все. Оставалось прибегнуть к испытанному средству, рекомендованному и Соболевским, к новой ссуде под залог крестьянских душ. Почти все они были заложены и перезаложены, и только 76 душ кистеневских мужиков были свободны от залога. Их-то и поспешил заложить новый хозяин болдинских имений. Операция заклада тянулась долго. «У меня голова кругом идет. Не рад жизни, что взял имение; но что ж делать? Не для меня, так для детей», – писал 12 мая Пушкин жене[917]. «Хлопоты по имению меня бесят», – писал он ей же[918] 29 мая. В мае расход Пушкина увеличился: деньгами дал матушке 24-го 100 руб., 30-го – 200 руб. А приходу нет как нет!

Июнь месяц. Старикам Пушкиным пора на лето в Михайловское. «Отец и мать на днях едут в деревню, а я хлопочу», – пишет Пушкин жене 3 июня[919]. «Наш отъезд зависит от Александра, все готово, кроме денег на дорогу, которые он собирается нам дать», – сообщает 8 июня Надежда Осиповна дочери. И 8 же июня Пушкин пишет жене: «Денег тебе не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия»[920]. Этим строкам соответствуют бухгалтерские записи: 4 июня деньгами – 50 руб., 6 июня каретнику – 678 руб., 8 июня деньгами – 150 руб., 9 июня – 350 руб. и еще в тот же день 50 руб. Помеченная под 6 июня сумма в 678 руб. далась не сразу. Сохранился в бумагах Пушкина счет, по которому он выплатил «6 июня» каретнику. На самом деле этот проклятый каретник порядочно-таки надоел Пушкину, походил к нему за деньгами. Счет адресован безлично, на имя «его превосходительства» и составлен на сумму 370 руб. На счете после строчки итога дальнейшие записи сделаны собственноручно Пушкиным (начиная от цифры «308»). Вот конец счета^XXXVIII:

«Сегодня едут мои в деревню, и я их иду проводить, до кареты. Уж как меня теребили; вспоминаю я тебя, мой Ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет даром»[921]. Уехали старики. Пушкин подсчитал расходы по 9 июня, и не совсем точно. Он подвел итог в 3924 руб., а со старым долгом в 4474 руб., а в действительности он равнялся 4034, а с долгом 4584 руб. Но 8 июня появилась и первая приходная статья: из Болдина Пеньковский прислал собранных с мужиков 400 руб. Во второй половине июня Пушкин писал жене: «Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То то, то другое»[922]. А 27 июня Пушкин писал: «меня в ПБ останавливает одно: залог имения нижегородского». [923] И приблизительно в это же время: «Меня здесь удерживает одно: типография. Виноват, еще другое: залог имения. Но можно ли будет его заложить? Как ты права была в том, что не должно мне было принимать на себя эти хлопоты, за которые никто мне спасибо не скажет, а которые испортили мне столько уж крови, что все пиявки дома нашего ее мне не высосут»[924]. 11 июля Пушкин опять писал: «Не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачева, и закладываю имения, и вожусь, и хлопочу»[925]. И вновь: «я закладываю имение отца: это кончено будет через неделю»[926]. И 14 июля: «у меня большие хлопоты по части Болдина»[927].