Коллектив авторов – Пушкин и финансы (страница 59)

Питомец буйного веселья В пустыне скучной заключен, За милой Эдой вздумал он Поволочиться от безделья.

Герой владел хладным искусством любовной ласки, гордился жалкою наукой обманов:

Едва пора самопонятья Пришла ему; наперерыв Влекли его к себе в объятья Супруги, бывшие мужей Чресчур моложе, иль умней. И жадно пил он наслажденье, И им повеса молодой Избаловал воображенье, Не испытав любви прямой.

Эда уступила хладному искусству, ответила горячей любовью; но гусар ушел в поход, и Эда не вынесла разлуки: «кручина злая ее в могилу низвела». Баратынский заставляет своего героя измениться. Похоть первоначальная превращается в искреннее чувство. Он тронут был ее любовию невинной:

Увы, мучительное чувство Его тревожило потом! Не раз гусарским языком Он проклинал свое искусство; Но чаще, сердцем увлечен, Какая дева, думал он, Ее прелестней в поднебесной? Душою проще и нежней? И провиденья перст чудесной Он признавал во встрече с ней; Своей подругой неразлучной Уж зрел ее в мечтах своих; Уже в тени дерев родных Вел с нею век благополучной.

Поэма Баратынского понравилась Пушкину необычайно. Прочел он ее в феврале 1826 г., когда плоды его собственного романа уже сказались. «Что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт – всякий говорит по своему. А описания финляндской природы! А утро после первой ночи! А сцена с отцом! – чудо!» – писал Пушкин Дельвигу 20 февраля 1827 г.[798] Немного позже, набрасывая в черновой тетради критические заметки о Баратынском, Пушкин старался уяснить, в чем прелесть поэмы, столь замечательной оригинальной своей простотой, и останавливался на изображении Эды.

«Перечтите сию простую, восхитительную повесть: вы увидите, с какою глубиною чувства развита в ней женская любовь. Посмотрите на Эду после первого поцелуя предприимчивого обольстителя:

Взор укоризны, даже гнева Тогда поднять хотела дева, Но гнева взор не выражал. Веселость ясная сияла В ее младенческих очах…

Она любит, как дитя, радуется его подаркам, резвится с ним, беспечно привыкает к его ласкам. Но время идет. Эда уже не ребенок:

Своею негою страшна Тебе волшебная весна. Не слушай птички сладкогласной! От сна восставшая, с крыльца К прохладе утренней лица Не обращай, и в дол прекрасной Не приходи…

Какая роскошная черта! Как весь отрывок исполнен неги!» [799]

Аналогия несомненна: Эда и гусар, Пушкин и крестьянская девушка. От изысканных одесских романов, от блистательных светских красавиц, от аляповатых и претенциозных помещичьих дочек – к простой, милой, доброй девушке.

Я признаюсь – вечернею порой Милее мне смиренная девица — Послушная, как агнец полевой[800].

Тема обольщения невинной девушки развита в «Сцене из Фауста» с трагическим углублением. Фауст у Пушкина– герой скучающий и размышляющий: размышленье – скуки семя. Один момент – и Фауст вспомнил чистое пламя любви и чудесный сон первой встречи, но Мефистофель беспощадно разрушает иллюзию Фауста:

Не я ль тебе своим стараньем Доставил чудо красоты, И в час полуночи глубокой С тобою свел ее? … Когда красавица твоя Была в восторге, в упоенье, Ты беспокойною душой Уж погружался в размышленье (А доказали мы с тобой, Что размышленье – скуки семя), И знаешь ли, философ мой, Что думал ты в такое время, Когда не думает никто? …