Коллектив авторов – Пушкин и финансы (страница 24)
В заключение Пушкин просил «предписать суду, дабы оной впредь до разсмотрения сего дела по решению своему исполнением остановился и тем доставить законное удовлетворение <…>».
Эта витиеватая грамота, написанная от лица великого поэта, была удостоверена его подписью: «К сей жалобе титулярный советник Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил и сие прошение доверяю подать губернскому секретарю Василию Верленкову»[397].
Познакомившись с жалобой Пушкина, Жадимеровский назвал ее «неправильными изворотливыми. оправданиями». Он придерживался буквы закона и считал, что «дело должно быть решено на основании контракта»[398]. Что же касалось жалобы Пушкина на присуждение ему штрафа за слова «наглое плутовство», то Жадимеровский в ответ занял еще более жесткую позицию и потребовал, чтобы «за обиду, ему причиненную на письме, поступить с ним по законам уголовным порядком»[399].
5 сентября 1835 г. Пушкин подал прошение в Петербургскую гражданскую палату о пересмотре дела с Жадимеровским, в котором решение Надворного суда было названо «неправильным и крайне обидным», а апелляционная жалоба, представленная в Гражданскую палату, охарактеризована как «подробное изъяснение всех тех обстоятельств, кои могут служить доказательством неправильности иска купца Жадимировского, и несправедливости вышепрописанного решения суда»[400].
Вскоре последовала резолюция Гражданской палаты: «Из означенного дела составить записку на 24 число сего сентября, а дабы титулярный советник Пушкин, купец Жадимировский, буде желают, немедленно явились к прочтению той записки и учинению под оною рукоприкладства»; для этого предписывалось «отнестись к приставам тех частей, в коих они жительство имеют»[401]. В итоге апелляционная жалоба Пушкина была оставлена без последствий, и решение в пользу Жадимеровского было утверждено в полной мере. 6 марта 1836 г. Пушкин оставил расписку в деле Петербургской гражданской палаты: «…я, нижеподписавшийся, даю сию подписку С.-Петербургской палаты Гражданского суда 1-му департаменту в том, что записку из дела о иске с меня купцом Жадимировским по контракту денег читать и рукоприкладство чинить не желаю»[402]. Расписка Пушкина была дана в ответ на повестку, в которой предписывалось явиться в Гражданскую палату для ознакомления с запиской по делу и «рукоприкладства» (т. е. подписи) под ней. Комментируя расписку Пушкина, Измайлов подчеркивал: «Пушкин отказался вообще читать „записку“, которую считал несправедливой и незаконной, поэтому не хотел и „рукоприкладствовать“, т. е. расписаться в согласии или несогласии с ней»[403]. Отказ от «рукоприкладства» был узаконенной формой выражения ответчиком своего «неудовольствия» решением суда.
Указ Гражданской палаты по делу Пушкина с Жадимеровским был дан 20 апреля 1836 г.:
из дела сего видно, что камер-юнкер Двора Его Императорского Величества титулярный советник Александр Пушкин по контракту, 1832-го года декабря 1-го дня заключенному, нанимал в доме купца Петра Жадимировскаго, состоящего 1-й Адмиралтейской части 2-го квартала под № 132, квартиру сроком на один год ценою за 3300 руб. и с обязанностию производить платеж за каждые четыре м[еся]ца вперед по равной части, то есть по 1100 руб., – до истечения он контракту срока от платежа денег не отказывался; исполняя таковой договор, г. Пушкин заплатил Жадимировскому своевремянно деньги по 1-е августа 1833-го года, затем выехал из квартиры, предоставя Жадимировскому право отдать оную в наймы другому лицу, но как квартира нанята не в скором времяни по выезде г. Пушкина, а уже 27 ноября 1833-го, только за три дня до истечения срока контракту, то Жадимировский после того контракта произвел требование о взыскании с г. Пушкина следующих с 1-го августа по 27-е ноября 1833-го года денег 1063 руб. 33⅓ к., противу чего Пушкин возражал, что со стороны его исполнена по контракту вся обязанность, ибо деньги заплочены им по 1-е августа 1833-го года и из квартиры выехал он с согласия самого Жадимировского, который сам считал контракт уничтоженным; но Жадимировский не утверждает сего показания Пушкина о уничтожении контракта, и
Упущением Пушкина было то, что он не сделал на контракте «надписи о считании его недействительным», чем и воспользовался домовладелец. Жадимеровский вел себя в ходе тяжбы последовательно, жестко, не упуская промахов Пушкина и нанося ему ощутимые удары в ответ на язвительные словесные уколы. От лица Жадимеровского в суде выступал не простой стряпчий, а коммерции советник. Следует признать, что купец первой гильдии дал непрактичному поэту серьезный жизненный урок. Судя по документам дела, скрепленным подписью Пушкина, он был потрясен его деловой хваткой. Жадимеровский был ярким представителем того социального явления, которое Пушкин в стихотворении «Разговор Книгопродавца с Поэтом» (1824) охарактеризовал словами «наш век торгаш».
В истории последних лет биографами Пушкина выделяется несколько линий, которые с какой-то роковой неотвратимостью последовательно вели его к трагическому финалу: история дуэли с Дантесом, падение читательской популярности, растущие долги, тиски царской службы. Все это давало повод некоторым биографам говорить о том, что Пушкин в конце жизни «видимо, искал смерти»[405]. Не последнее место в ряду жизненных неурядиц 1830-х гг. занимали его неудачные начинания делового характера. Рассмотрение их показывает, насколько Пушкину были чужды деловые качества, которые соответствовали бы уровню отношений нарождающейся буржуазной эпохи. В этих эпизодах он выглядит как человек эпохи уходящей, как поэт, с трудом ориентирующийся в новых отношениях. Другой поэт, более удачливый в делах, связанных с материальным обеспечением, написал в 1835 г.: «Век шествует путем своим железным. / В сердцах корысть, и общая мечта / Час от часу насущным и полезным / Отчетливей, бесстыдней занята» («Последний поэт» Е. А. Баратынского). Подобные настроения были близки и Пушкину, восклицавшему устами одного из своих героев: «Ужасный век! Ужасные сердца!» К середине 1830-х гг. Пушкина начинает все более и более занимать мысль о его отношении к новым тенденциям российской действительности. Эта мысль лежит в основе философской лирики последних лет его жизни. Чтобы понять эти настроения, следует учесть и опыт анализа деловых неудач Пушкина, являющихся ярким отражением особенностей его психологического склада.
О «медной бабушке» [406]
И. С. Сидоров
I
15 октября 1846 г. в «Северной пчеле» было напечатано сообщение[407] некоего Михаила Куценко от 28 сентября об открытии в Екатеринославе 26 сентября памятника Екатерине II. В сообщении, в частности, говорилось: «С Высочайшаго соизволения, Дворянство Екатеринославской губернии, движимое благодарностию к покойной Императрице, в ознаменование щедрот Ея, благодетельныя последствия которых чувствует в настоящее время Новороссийский Край, в память Ея заказало монумент, который и отлит в Англии еще в 1838 году, но сцепление обстоятельств, независящее от дворян, замедлило поставку монумента на место, и он привезен уже в нынешнем году».
По получении этого номера «Северной пчелы» в Москве «Московские ведомости» перепечатали это сообщение[408].
Через некоторое время в Москве были получены «Екатеринославские губернские ведомости» с описанием этого события[409], и «Московские ведомости» поспешили перепечатать это описание, сопроводив его примечанием: «В 126 № Московск[их] ведом[остей] помещено об этом событии краткое известие, заимствованное из С[еверной] пчелы. К сожалению, оно оказывается теперь не совсем точным»[410].
Вот что было, в частности, перепечатано из «Екатеринославских губернских ведомостей»: «К немедленному исполнению сего [желания екатеринославских дворян установить памятник Екатерине II. –
Так началась жизнь легенды о том, что эту статую заказал Потемкин. Это хорошо согласовывалось с тем, что заложен Екатеринослав был Потемкиным, который построил там путевой дворец для Екатерины II, а также с тем, что именно Екатерина II заложила собор в этом городе. Естественным было предположение о том, что в честь всех этих событий Потемкин и заказал памятник.