Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 60)

Совершенно такими же наклонностями отличается и сарт. Прошлое приучило его говорить правду тогда только, когда он вполне уверен, что правда эта ему будет выгодна; в противном случае, даже если бы это было сомнение только, при котором далеко еще неизвестно, может ли или не может это быть выгодным или хотя бы безразличным, он или уклоняется от ответа, или врет и, конечно, не всегда удачно. В 1879 году администрации понадобились зачем-то сведения о числе низших туземных школ и учащихся. Мы жили в то время в кишлаке, жили совсем по-сартовски, а потому пользовались большим сравнительно доверием своих односельчан. Получив приказ о доставлении сказанных сведений, волостной управитель приходит к нам и убедительно просит нас, как знакомых с русскими порядками, посоветовать, как ему быть: показать ли в своем рапорте число школ и учащихся в волости большим или меньшим действительного. Он не знает, зачем требуются эти сведения, и этого уже довольно для того, чтобы не допустить и мысли о доставлении куда следует истинных цифр.

Приведем еще пример. Разодрались два сарта; разодрались, конечно, не â la russe[430], т. е. без вышибания зубов, без сворачивания скул и другого членовредительства, а чинно, по-сартовски. Драка эта происходила приблизительно так: сначала оба из-за чего-то поругались, причем один упомянул о матери; другой не спустил и к матери присовокупил дочь; после этого досталось всем, и отцу, и деду, и могиле прадеда и опять матери, и, наконец, чалме и тюбетейке; тогда, придя в заправский азарт, они схватили друг друга за ворота, стали кричать еще громче, порвали рубахи и менее увертливый получил две плюхи, на память о которых остался синяк под глазом и царапина на левой щеке. Поплатившись целостью рубахи, получив синяк и царапину на щеке, сарт считает себя не только побежденным, но даже и изобиженным. Он кричит: «Вай-дод» («караул»). Около дерущихся собирается толпа; лишь очень немногие подзадоривают; большинство стремится к умиротворению.

Освободившись от противника, успевшего дать ему на прощанье еще и подзатыльник, побежденный начинает выть, иногда совершенно по-бабьи, и просить присутствующих быть свидетелями оказанной ему несправедливости. Учуяв кровь, он размазывает ее по лицу, иногда нарочно расковыривает царапину, дабы добыть оттуда несколько лишних капель, необходимых ему для надлежащего татуирования, искусственно приводит свое одеяние в возможно безобразный вид и тогда только, найдя, что он вполне достаточно замаскировался, отправляется к начальству искать правосудия. Через полчаса на базаре рассказывают, что в такой-то улице происходила страшная драка – «джуда уруш булды!» (Считаем нужным заметить, что драки, подобные вышеописанной, в общем далеко не частые, происходят только среди простонародья. Мало-мальски благовоспитанный сарт держит себя в высшей степени чинно и ни на улице, ни в обществе никогда не компрометирует себя даже такими поступками, как излишне скорая ходьба или езда, излишне громкий разговор, пение, свист и пр.).

Сидит несколько приятельниц. Одна, наиболее бойкая, начинает повествовать, как ее на днях бил муж. «„Играй, – говорит, – на дутаре”. А я говорю: „Не стану“. – „Играй!“ – „Не стану“. – „Играй, а то отлуплю“. – „Не стану“. Как начал он меня лупить нагайкой; уж он бил, бил, а я все молчу; потом к столбу привязал; опять бить начал, а я опять молчу. Вся спина в синяках – вот хоть посмотрите». Смотрят – никаких синяков там нет. «Так ведь он меня бил-то две недели тому назад, теперь уж синяки прошли; а тогда страсть что такое было; вся спина синяя; смотреть страшно!»

Хвастаются разнообразными способами: и воображаемым стоицизмом в отношении воображаемых же побоев, и воображаемой близостью с людьми, считающимися почему-либо влиятельными, и всевозможными искусствами, не исключая и кулинарного. Так, например, недавно, почти на днях, одна сартянка хвасталась при нас тем, что может сварить три разных кушанья, не снимая котла с очага и моя его после приготовления каждого кушанья тут же, на очаге, при помощи половника.

Хвастаются и нарядами, и благосостоянием, и положением, занимаемым мужьями, и проч. Словом, в этом отношении никто не может упрекнуть сартянку в том, что ей далеко до других женщин. Лета свои сартянка скрывает, так же как и последние, очень тщательно. Часто случается, что через пять-шесть лет после выхода ее замуж в четырнадцатилетнем возрасте, ей оказывается шестнадцать, много – семнадцать лет.

Попрошайничество и вороватость очень развиты в низших, бедных классах туземного населения, причем вторая распространена гораздо более первой, ибо название попрошайки, гадай, считается зазорным, а уличить в воровстве не всегда легко. Попрошайничают лишь у людей состоятельных, а воруют более или менее безразлично. Следует, впрочем, заметить, что такое женское воровство по большей части мелкое и производится лишь на домах. На базаре вы очень часто можете видеть открытую лавку с разложенными товарами и без хозяина, отлучившегося куда-либо по делу. Из сартов никто ничего не тронет. Это привычка, оставшаяся от ханских времен, когда ворам и воровкам отрубали руку. Мелкие же воровства на дому, где воровать гораздо удобнее, очень нередки. Часто воруют даже и у тех, кто охотно дал бы украденное, если бы его попросили. Случаи этого рода происходили и с нами не один раз.

Так, несколько лет тому назад одна женщина, пользовавшаяся в течение долгого времени нашей помощью, приехала из кишлака, вероятно, за помощью же, но прежде чем обратиться с просьбой, она воспользовалась нашим отсутствием из комнаты и направилась к письменному столу, из которого незадолго перед тем при ней же вынимали деньги. Случайно один из нас помешал ей, не подав, впрочем, виду, что заметил ее намерение. Она ничуть не сконфузилась, отправилась на кухню, выждала, когда в ней никого не осталось, набрала в мешок разной провизии, но и тут была застигнута прислугой.

Когда мы жили в кишлаке, у нас очень часто пропадала мелкая посуда, сбруя, хлеб, лоскуты материй и пр.

Нигде, впрочем, воровство не развито между женщинами так, как у киргизов. Осенью, во время приготовления кошем (их валяют здесь женщины) в зажиточных киргизских семьях принято сзывать всех аульных баб и делать кошмы помочью. В этом случае два или три члена данной семьи находятся неотлучно при женщинах, наблюдая за целостью шерсти. Но и такое окарауливанье не всегда помогает; каждая проворная баба успевает запрятать в свои широкие сверху штаны несколько комков шерсти и унести ее в штанах же домой.

Такого же рода отношения наблюдаются у бедных классов к долгам и другим обязательствам. В то самое время, как большая часть туземной торговли совершается в кредит, причем никогда почти не приходится слышать о мошенничестве, грошовые сделки и долги, особенно городского населения, нередко бывают поводами не только к ссорам и дракам вроде вышеизложенной, но даже и продолжительным тяжбам, затягивающимся иногда очень подолгу, вследствие скрывательства должников. Скрывательства эти, являющие собою прямое последствие былых, ханских времен, когда каждое отдельное бекство было отдельным же вассальным государством, соваться в которое зря, без заступничества своего бека или надлежащего поклона беку тамошнему, было далеко небезопасно, скрывательства эти, говорим мы, иногда бывают в высшей степени комичными.

Заимодавец-простолюдин, неохотно обращающийся к посредству суда и администрации, считает своего должника совершенно неуловимым даже и в том случае, если он скрывается от него где-нибудь за 20–30 верст, съездить куда сам он не имеет времени. Он тогда только признает должника попавшимся в свои руки, когда встретится с ним лицом к лицу. «Никогда не могу его встретить», – жалуется он своим знакомым. Но вот наконец он случайно поймал его на базаре; он хватает своего должника непременно за полу халата; скрутив оную наподобие того, как выжимают мокрое белье, и крепко ухватив обеими руками, кредитор предлагает или немедленно же уплатить долг, или отправиться к начальству. Если должнику и удается удрать, сбросив с себя быстрым телодвижением верхний, неподпоясанный халат, то последний все-таки останется в руках кредитора; часть долга, как-никак, будет, следовательно, уплачена, а окончательная ликвидация дела, само собою, откладывается до будущей подобной же встречи.

Приходит к нам женщина из другого кишлака и просит дать ей четыре рубля; получает деньги и уходит, обещая возвратить взятое или деньгами же, или маслом через шесть месяцев; не является она целый год. Наконец в один прекрасный день приходит, и, конечно, с пустыми руами. «Ас-селям алейкюм!» – «Алейкюм ас-селям!» – «Как живете-можете? Здоровы ли? Детки здоровы ли? Выросли ли?» – «Слава Богу». Гостье подаются лепешки, чай. Долго идут разговоры об урожае, о погоде, о новостях, о предстоящей у соседей свадьбе и пр. Собирается гостья уходить: «А ведь деньги-то ваши я не принесла, не раздобыла. Вы дайте мне еще два рубля – на будущий год я вам уж все зараз отдам».

Выше, говоря о жилище, мы упоминали уже о том, что как двор, так и комнаты, в особенности наружные, содержатся у сартов опрятно. Однако же опрятность эта, как и везде, в богатых семьях больше, чем в бедных, и в городах больше, чем в кишлаках. То же почти следует сказать и о содержании посуды, утвари и одеял. Посуда вымыта (досуха ее почти никогда не вытирают, оставляя сохнуть самое по себе) и расставлена в нишах; котел накрыт крышкой; одеяла, хотя и вшивые, тщательно свернуты и сложены поверх сундука. Пол комнаты, так же как и двор, ежедневно метется, а последний летом, кроме того, еще и поливается водой. Пища, особенно в городах, приготовляется тоже довольно опрятно. Дотрагиваться до продуктов во время приготовления пищи, равно как и есть последнюю немытыми руками, считается грехом. Перед приготовлением кушанья вся нужная для этого посуда опять-таки моется. Также тщательно промывается рис и другое зерно.