18. Я был кое у кого из великих особ; иные говорили, что принцесса весьма разгневана на меня за упрямство – как ей это представили – и склонна вынести мне приговор построже.
19. Я подготовил другой протест, что был выправлен М. V
20. Я велел переписать протест другой рукою.
Ноября 21-го. Несколько друзей уведомили меня, что, если я не поспешу признать свою вину и умолить их величества о прощении, надо мною свершится скорый приговор. Посему мне советовали как можно быстрее предотвратить гибель собственную и моей семьи; если же медлить, то их слезы не смогут мне помочь. Мысли об этом так смутили мой разум, что целую ночь я не мог уснуть. Хуже всего было то, что мне некому довериться, ибо все движимы своекорыстием, равнодушны к состоянию другого или же неспособны подать помощь или совет.
22. Император и принцесса пребывали в Измайлове, и я рано утром отправился туда, в покои боярина. Там, после некоторого ожидания, боярин впал в великую ярость против меня, а поскольку я отстаивал себя как можно лучше и имел на своей стороне большое превосходство здравого смысла, он распалялся все более, так что в великом гневе приказал записать меня в прапорщики и выслать на другой же день. Несколько вельмож, войдя и слыша прения, дружно приняли сторону и мнение боярина; даже вопреки здравомыслию и собственному суждению они стали возлагать на меня тяжкие обвинения и побуждали меня прибегнуть к иным мерам. Боярин также с весьма резкими речами и угрозами, рассуждая без рассудительности и малейшего подобия правоты, не оценивая и не учитывая ничего из сказанного мною, все настаивал, дабы я признал свое заблуждение, молил о прощении и обязался служить в будущем. Итак, зная его могущество и то, что все ведется согласно [его] воле, а не по здравомыслию и справедливости, а также страшась погубить мою семью, я с большим нежеланием согласился на то, что от меня требовали. Я велел написать очень осторожную петицию, признавая, что, коль скоро своим ходатайством об отъезде из страны навлек неудовольствие их величеств, прошу меня простить и обещаю служить, как прежде. Эта петиция по прочтении наверху не показалась достаточной, как сочиненная в не слишком покорных выражениях. Итак, после принуждения и угроз сослать меня с семьей в самые дальние края их империи, я заявил: пусть составят или выдадут копию такой [челобитной], как пожелают. Я удалился и приехал в Слободу, увидав по пути стеклянные домики.
Ноября 23-24-го. Эти два дня я провел дома, будучи весьма удручен причиненной мне великой несправедливостью и обидой.
25. Я отправился в город, где думный дьяк Ем[ельян] Игна[тьевич]. Украинцев вручил мне в приказе копию петиции, дабы я велел переписать ее и подписал. Прочитав оную, я обнаружил там кое-какие неподобающие вещи и, вымарав их, велел переписать и приложил к ней руку, хотя она была задумана в столь униженных словах и выражениях, что могли бы быть обращены ко Всемогущему Богу; когда ее прочли наверху, было полное молчание, даже принцесса ничего не сказала, ибо все знают, что оная исторгнута у меня угрозами и принуждением. <…>
29. Я получил по почте письмо от графа Мидлтона, одного из главных государственных секретарей его священного великобританского величества по делам Англии; вот копия оного:
Уайтхолл, 25 окт. 86
Сэр,
я имел удовольствие получить ваши письма от 12 августа из Риги и от 17 сентября из Москвы. Я скорее бы ответил на первое, если бы мне ранее сообщили королевскую волю об этом. Ныне я должен объявить вам оную: его величество полагает сообразным оказать вам честь званием его чрезвычайного посланника к их царским величествам. С этой целью ваши верительные грамоты и инструкции будут тотчас подготовлены и отправлены вам в Ригу, где, надеюсь, вас застанет сие и где вам следует ожидать прибытия ваших депеш. В случае если вы приблизились к нам еще более, я надеюсь, вы известите меня об этом, дабы я знал, куда к вам [писать]. Пребываю,
сэр,
вашим вернейшим покорным слугою —
Мидлтон
Этим письмом я был весьма удивлен. Я ездил советоваться с голландским резидентом и канцлером Виниусом, кои дали мне сомнительный и неопределенный совет.
Ноября 30-го. Я рано отправился к думному дьяку Емельяну Игнат. Укр[аинцеву], поведал ему и передал письмо. Мы вместе пошли к боярину, который сказал мне, что я должен перевести оное на латинский и отдать в приказ для перевода на русский – потому что у них не имелось английского переводчика. При письме я подал также особое прошение, что тоже было переведено.
Декабря 1-го. Императоры и принцесса отправились в паломничество за город; главный государственный министр поехал с ними и обещал сделать доклад о моем деле по пути.
3. Я дал ответ графу Мидлтону, посланный мною в конверте для м-ра Сэм[юэла] Меверелла, а оный – м-ру Фрэйзеру в Ригу с просьбой адресовать его сэру Питеру Уичу, резиденту его священного в[еличества] в Гамбурге, в чьем конверте [письмо] пришло к нему. Из Москвы оно отправлено в конверте м-ра Юхана Спарвенфельда; копия сего – в другой моей книге.
4. От досады и горести я почувствовал недомогание, что обернулось лихорадкой, а потому был вынужден несколько дней большей частью провести в постели.
Декабря 8-го. Их величества возвратились из загородного путешествия.
9. Прочтение наверху письма графа Мидлтона и моего прошения не имело иного эффекта, кроме подтвержденного отказа меня отпустить. Указ написан так: «Цари и принцесса с боярами слушали сии грамоты наверху в личных покоях и повелели, что г.-л. И. Гордон не может быть чрезвычайным посланником от короля к царям, ибо должен состоять в великой армии в сем походе против турок и татар; и да напишет он, Щатрик] Г[ордон], ко графу Мидлтону, что если король для поддержания братской любви и дружества с царями пожелает отправить какого-либо [другого] посла или посланника, оный будет принят милостиво и благосклонно».
Декабря 10-го. Меня вызвали, но в городе не был, по неспособности явиться.
11. Будучи в городе, за мною прислали из дома боярина, который объявил, что цари пожаловали меня, простили мою вину и повелели мне пребывать в прежнем чине. Так и завершилась сия театральная пьеса. Справедливость и правота, что были на моей стороне, явствуют из многих поданных мною прошений; поскольку на оные не могли ответить, их все обошли [молчанием], только заявляли, что все это сказки или басни. Копии всех моих прошений [хранятся] отдельно.
Декабря 13-го. Я настаивал на получении копии указа о письме графа Мидлтона и моем прошении под тем предлогом, что не понимаю истинного смысла их слов; говорил, что хочу отправить копию указа и опасаюсь, что если напишу что-либо от себя, сие может противоречить указу их величеств. Однако несоответствие одного-двух слов в указе помешало, и мне не желали выдавать копию оного. С большим трудом я заполучил оригинал письма графа Мидлтона.
16. Боярин пребывал в своей деревне; я отправился туда и настойчиво просил о копии указа, что он мне пообещал. Я приехал домой поздно. <…>
<…>
Января 3-го. Будучи в приказе, мне торжественно объявили по воле их величеств, дабы я командовал выборными региментами <полками> 2-й дивизии.
4. Узнал, что Васил. Тимоф. Посников назначен чрезвыч. посланником к его великобританскому вел. и в Голландию.
7. Я написал ко графам Мидлтону и Мелфорту, м-ру Мевереллу и моим сыновьям с тем, что от 31-го прошлого [месяца]; к дяде и Нетермюру, через посредство купца Даниэля Хартмана.
Января 9-го. Я получил полковые списки с соответствующим императорским указом.
10. Я ездил в Бутырки и дал смотр тамошнему выборному регименту, в коем 894 человека.
Затем в течение нескольких дней я занимался устройством полковых дел. <…>
18. Я был в Бутырской слободе и распоряжался там полковыми делами.
22. Написал к моим сыновьям и п[атеру] ректору в Дуэ, герцогу Гордону, лорду верховному канцлеру, графам Эбердину, Эрроллу, Мидлтону и Мелфорту, генералу Драммонду, дяде, Нетермюру, братьям, зятю, Ротимэю, м-ру Томасу Гордону, Уильяму Гордону в конверте для м-ра Александера Гордона.
К майору Макдугаллу и Дэвиду Линдзи – эти с прежними в конверте для м-ра Меверелла.
К м-рам Уотсону, Фрэйзеру, Бруну, Форбсу, Эдн в Данциг, м-рам Кэмбоиджу, Джолли и сэру Питеру Уичу в Гамбург – все через м-ра Джозефа Вулфа, английского купца.
Января 24-го. Будучи призван на службу, я начал собираться и закупать все необходимое.
Я почти каждый день ездил в город, но ничего не достиг своим ходатайством о полных средствах на экипировку для службы. <…>
Февраля 2-го. Имея приказ пройти маршем через царский двор с московским выборным региментом, я все приготовил и сегодня на рассвете выступил из Бутырок через город в таком порядке:
1. Мой шталмейстер; 2. 6 лошадей с добрыми седлами, пистолетами и полным снаряжением, первые 5 с попонами или вальтрапами моих ливрейных цветов поверх седел, а последняя, 6-я лошадь непокрыта, как бы наготове для похода, – все ведомы конными слугами при добрых конях и оружии; 3. мой гофмейстер или мажордом; 4. слуги, 2 и 2 в ряд, на добрых конях и с оружием; 5. мой главный паж; 6. пажи, 2 и 2 в ряд; 7. статный юноша в красивом наряде; 8. офицер во главе эскадрона из 8 шеренг, 4 с полупиками и 4 с очень длинными мушкетами или ружьями, попеременно; 9. 4 орудия; 10. я сам, шествующий между 6 пикинерами на каждой стороне, с моими значками на полупиках, а предо мною [несли] 6 превосходных позолоченных фузей, наравне с полупиками, – я был посреди обоих пятым в шеренге; 11. подполковник, шествующий между [солдатами с] бердышами, или полумесяцами, и фузеями;
