Коллектив авторов – Николай II. Бремя самодержца. Документы, письма, дневники, фотографии Государственного архива Российской Федерации (страница 73)

161 Вступление Королевства Румыния в августе 1916 г. в Первую мировую войну на стороне Антанты не усилило, а, наоборот, ослабило ее. Румынская армия проявила себя как крайне слабая союзница, что вынудило Россию направить значительные силы ей на помощь. Для этого был переброшен 47-й армейский корпус под командованием генерала от инфантерии А. М. Зайончковского. Румынские войска при поддержке русских 20 августа (2 сентября) начали наступление в Трансильвании и позже в Добрудже, но успеха не добились. Австро-венгерским и германским войскам удалось уже к концу 1916 г. оккупировать большую часть румынской территории и овладеть Бухарестом.

162 Великий князь Николай Михайлович выражал тревогу о нарастании напряженной политической обстановки в стране. Как показали дальнейшие события, тревога была оправданной. В начале ноября 1916 г. в Государственной думе шла резкая критика деятельности правительства. Прогрессивный блок огласил свою декларацию, в которой требовал отставки лиц, чье пребывание у власти «грозит опасностью успешному ходу нашей национальной борьбы». Известный депутат кадет П. Н. Милюков произнес 1 ноября 1916 г. свою знаменитую речь. Он выступил с резкой критикой действий правительства, задаваясь риторическим вопросом: «Что это: глупость или измена?» (Милюков П. Н. Воспоминания (1859–1917). М., 1990. Т. 2. С. 237).

163 Письмо великого князя Николая Михайловича Николаю II от начала декабря 1916 г. впервые было опубликовано после Февральской революции в газетах «Русское слово» № 54 и «Речь» № 58 от 9 (22) марта 1917 г.: «Ты часто выражал волю вести войну до победы. Но неужели же ты думаешь, что эта победа возможна при настоящем положении вещей? Знаешь ли ты внутреннее положение империи? Говорят ли тебе правду? Открыли ли тебе, где находится корень зла? Ты часто говорил мне, что тебя обманывают, что ты веришь лишь чувствам своей супруги. А между тем слова, которые она произносит, – результат ловких махинаций и не представляют истины. Если ты бессилен освободить ее от этих влияний, будь, по крайней мере, беспрерывно настороже против интриганов, пользующихся ею как орудием. Удали эти темные силы, и доверие твоего народа к тебе, уже наполовину утраченное, тотчас снова вернется. Я долго не решался сказать тебе правду, но я на это решился с одобрения твоей матери и твоих двух сестер. Ты находишься накануне новых волнений. Я скажу больше: накануне покушения. Я говорю все это для спасения твоей жизни, твоего трона и твоей родины».

164 Впервые смена главы правительства произошла по прямому требованию Государственной думы. Вместо Б. Ф. Штюрмера был назначен А. Ф. Трепов.

165 Генерал В. А. Сухомлинов 13 июня 1915 г. был уволен от должности военного министра, а затем обвинен в ряде должностных преступлений вплоть до государственной измены. 8 марта 1916 г. был уволен от службы, в апреле 1916-го арестован; находясь под следствием, содержался в Петропавловской крепости. С октября 1916 г. под домашним арестом. В дни Февральской революции вновь арестован и в апреле 1917 г. предан суду. Приговоренный Сенатом к лишению всех прав состояния и к пожизненной каторге, находился в заключении до 1 мая 1918 г.

166 Г. Е. Распутин был убит в ночь на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсуповых на Мойке. Среди заговорщиков были члены императорской семьи – князь Ф. Ф. Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович. Сведения об убийстве противоречивы. Юсупов изменял показания несколько раз: в полиции Петрограда 18 декабря 1916 г., в ссылке в Крыму в 1917 г., в книге 1927 г., данные под присягой в 1934 и в 1965 гг. Первоначально были опубликованы воспоминания участника убийства монархиста В. М. Пуришкевича, затем Юсупов вторил его версии. Однако они кардинально расходились с показаниями расследования, начиная от называния неверного цвета одежды, в которую был одет Распутин, по версии убийц, и в которой его обнаружили, и до того, сколько и куда пуль было выпущено. По мнению британских исследователей, Распутин был убит при активном участии британской разведслужбы Ми-6, убийцы запутывали следствие, чтобы скрыть британский след. Мотивом заговора предполагались опасения Великобритании по поводу влияния Распутина на российскую императрицу и заключения сепаратного мира с Германией.

167 Великий князь Александр Михайлович вспоминал, что он просил императора смотреть на Феликса Юсупова и Дмитрия Павловича не как на обыкновенных убийц, а как на патриотов. «Государь, помолчав сказал: „Ты очень хорошо говоришь, но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать“» (Александр Михайлович. Мемуары великого князя. С. 264). Николай II дал «обещание быть милостивым в выборе наказаний для двух виновных». Великого князя Дмитрия Павловича сослали на Персидский фронт в распоряжение генерала Баратова, а Феликсу Юсупову было предписано выехать в свое имение Ракитное под Курском.

168 Через четыре дня, 14 февраля, великий князь Александр Михайлович написал подробное письмо брату великому князю Николаю Михайловичу, в котором описал встречу и разговор с царской семьей в Александровском дворце: «<…> Ники встретил меня очень мило и тотчас же провел к А [ликс] в спальную, где она лежала. Я был допущен к руке, причем выражение лица было ледяное, сначала мне было сказано, что ее сердце всегда для всех открыто, что я сам не хотел с ней говорить, что когда я приезжаю в Петроград, то никогда у нее не бываю, правда, это было три раза. Я взял вину на себя, но прибавил, что всегда чувствую, хотят со мной говорить или нет. Затем просил разрешения говорить как на духу и верить, что, говоря, я не преследую никаких личных целей, и что то, что я буду говорить, идет из глубины моей души, и что моя единственная цель – помочь ей и Ники. К сожалению, программа моего разговора была нарушена приходом Ники, так что всю часть разговора о душе и о том, что она должна чувствовать душою, где правда, и что я по всему вижу, что она душою не живет, пришлось отставить, и я прямо приступил к выяснению теперешнего положения России и тех мер, которые следует немедленно принять, чтобы спасти Россию и свой престол. Говорил я долго, полтора часа, затронул положительно все вопросы, на все встречал ее возражения, не выдерживающие ни малейшей критики; она находится в полнейшем и неизлечимом заблуждении, главные ее аргументы были, что надо всех привести в порядок, всех поставить на свое место, что все суются не в свое дело, что надо терпение, дать настоящему правительству время и все в этом роде. Я ей доказывал, что терпения у нас масса, что правительство, не пользующееся доверием и состоящее из лиц, не идущих навстречу нуждам и желаниям народным, не может ничего сделать, что настроение увеличивается, что недовольство растет, что нельзя править и рассчитывать на одну полицию и т. п. Ничего не помогало. Я прочел им громко мое письмо, которое я хотел послать Ники, но передал ему лично, после прочтения дополнял все мои положения долгими доказательствами, уверял, что мое письмо отражает настроение громадного большинства. Ничего не помогало. На ее лице все время было выражение сожаления и уверенности в моем заблуждении. Ники принимал совершенно пассивное участие в разговоре, изредка вставлял свои возражения, но без убеждения. С другой стороны, она все говорила, горячась и торопясь, я не оставил ни одного ее возражения без моего. Ники был третьим лицом, в присутствии которого обсуждались его действия, он больше занимался своей черкеской, поправлял полы, но слушал. <…> После разговора с ней и прощания, самого холодного, прямо полярный лед, пошли с Ники в другую комнату, и там я еще говорил с ним с 20 минут.

Резюме: ждать добра из Царского нельзя, и вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры. Положение безвыходное, такое, в котором Россия никогда не находилась, и вот люди, любящие Россию, стоят на перепутье и думают, как поступить, первый раз в жизни приходится думать, как далеко связывает данная присяга. В общем, это какой-то кошмар, выхода из которого не вижу. Что касается дела Д[митрия] П[авловича] и Ф[еликса], то все идет, как я предполагал, и на днях оно будет окончено и предано забвению. В разговоре с А[ликс] и Н[ики] я также затронул два вопроса, которые выдвигает Протопопов: отчуждение земель помещиков в пользу крестьян и равноправие евреев. Типично, что на эти вопросы А[ликс] не возражала, но он первое отрицал, а второе как-то замялся и ответил, что равноправие только в смысле расширения черты оседлости, я, как мог, сильно возражал и говорил, что никакого расширения или дарования новых прав евреям немыслимо, нельзя давать милость именно той народности, которую русский народ еще больше ненавидит вследствие отрицательного отношения к войне и сплошного предательства; характерно то, что А[ликс] не протестовала, ясно, что такие проекты существуют. Зная положение, которое А[ликс] отстаивает, – царь и народ, я старался ей доказать, что, во‑первых, народ не тот, даже трудно провести границу, где начинается народ и кончается другой класс, а во‑вторых, народ нужно вести и, следовательно, необходимо еще другое сословие, которое повело бы народ за них, в противном случае явятся вожаки, которые поведут его против них. Она все настаивала, что народ им предан и что она имеет много этому доказательств, причем откинулась на подушку и закатила глаза. Единственный вопрос, на котором мы с ней сошлись, – это свобода прессы при самых строгих законах, карающих за клевету, здесь она обратилась к Н[ики] и говорила: „Я тебе всегда говорила, что нужно издать такой закон“. Весь разговор происходил по-английски.