Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 38)
Начавшаяся в 1914 году война сыграла важнейшую роль в регионализации пространств империи[554]: невозможность призыва «инородцев» в действующую армию воспринималась ими как символическое исключение из общеимперских гражданских процессов. Развитие публичных пространств в Якутии, идеи просвещения, социальной справедливости и демократии, а также некоторые социальные модификации привели к активизации национального движения. Как отмечал К. Залевский, общественная революционная волна способствовала развитию национальной культуры в различных окраинах империи, активизируя национальный вопрос, «игравший всегда важную роль в общественной жизни»[555]. Механизмы публичной сферы в данном контексте выполнили одну из ключевых функций мобилизации населения сибирской окраины, ее вовлечения в модерные дискурсы национализма, самоуправления и автономизма, а также повлияли на рост читающей публики и на формирование якутского «воображаемого сообщества».
Таким образом, благодаря многочисленным миграциям, расширениям общественных и коммуникативных сфер, увеличению образовательных возможностей в Российской империи сформированная «сверху» публичная сфера стала не только важным инструментом зарождения образованной публики и интеллектуалов в центре, но и средством распространения знаний и роста региональной самоорганизации в Сибири и ее «национальных» областях. Постепенная либерализация законодательства, демократизация общественной сферы и ослабление цензуры позволили ранее маргинализированным слоям сибирской и «инородческой» интеллигенции распространять идеи посредством печатного слова и публичного дебата, что приводило к увеличению циркуляции знания в региональной перспективе[556]. Появление в революционный период общественно-политических свобод давало местной интеллигенции больше возможностей для формирования общественного мнения в регионе и артикуляции актуальных социальных и политических вопросов. Важнейшим из них был вопрос регионального (земского) самоуправления, который на окраинах приравнивался к способности решить практически все местные вопросы, от проблем социокультурной жизни до постимперских проектов самоуправления и автономии.
Публичная сфера в России в эпоху стенографии[557]
Как неоднократно отмечали, реакция на важнейшую работу Хабермаса в англоязычном мире запоздала на одно поколение. Перевод «Структурной трансформации публичной сферы» вышел в 1989 году, когда ожила надежда на то, что открытая и рациональная публичная дискуссия способна изменить политическую обстановку: железный занавес был сорван, и объявленная Горбачевым гласность достигла своего апогея. Однако если мы посмотрим на историю России в целом, то поймем, что таких моментов было немного. Размышления о том, что происходило к востоку от Бреста, неизбежно вызывают в памяти возражение, которое нередко высказывали критики Хабермаса, полагавшие, что он идеализирует публичную сферу, существенно преувеличивает свойственное ей равноправие и возможности, которые она дает для рациональной дискуссии. Многие читатели отложили книгу, не уверенные, чтó перед ними – историческое исследование или размышления либерала об идеальных условиях для осмысленного публичного дискурса[558]. Слишком уж часто публичная сфера не дотягивает до высокой планки, заданной в «Структурной трансформации публичной сферы». Если это справедливо в отношении «буржуазной» Западной Европы, то уж тем более верно в отношении России, в которой власть до 1917 года (а некоторые полагают, что и по сей день) всегда была «абсолютной».
Однако это, вероятно, свидетельствует не о том, что мы должны отвергнуть концепцию Хабермаса, а о том, что нам следует ее доработать, чтобы сделать применимой и к «смешанным» случаям, сочетающим в себе «буржуазные» и «абсолютистские» черты. Сам Хабермас дал понять, что его анализ работает только для Западной Европы XVII–XVIII веков, не исключив возможности его корректировки для другого материала. Стремясь создать такого рода доработанную модель, мы в этой статье обратимся к тому периоду дореволюционной истории, когда было больше всего надежд на развитие некой формы просвещенной публичной сферы, к первой эпохе «гласности», то есть к периоду «Великих реформ» Александра II. Но это заставляет нас переключить внимание с содержания публичного дискурса на его форму. Многие отмечали, что понятие
Разумеется, Хабермас прекрасно осознавал роль медиа – в особенности газет и журналов, – когда говорил о формировании буржуазной публики. Но если мы хотим проследить, как развивалась публичная «сфера» в последующие эпохи и в обществах, которые нельзя так однозначно назвать «буржуазными», мы должны рассмотреть разнообразные медиа – как сами по себе, так и в их взаимодействии друг с другом. Ведь
Я полагаю, что подобная взаимозависимость формы и содержания была особенно характерна для России в эпоху реформ и в последующие десятилетия. В 1860‐е годы не только распространилось само понятие публичности, но появилась и новая технология, позволявшая фиксировать эту «публичность», – стенография. Стенографические отчеты, по сути, были приметой именно эпохи реформ. Хотя проблески интереса к стенографии в России наблюдались еще с 1820‐х годов, именно после учреждения новых общественных институтов – прежде всего гласных судов и земств – возникла необходимость срочно организовать более систематическую подготовку стенографистов. В речи, произнесенной по случаю открытия в Харьковском университете нового курса стенографии, барон Николай Торнау приветствовал это начинание, которое, как он полагал, прокладывало дорогу сотрудничеству между университетом и земством и свидетельствовало о растущем влиянии мнения заинтересованной общественности. Новый способ фиксации «живого слова» призван был способствовать достижению главных целей эпохи реформ – «публичности» и «гласности». Поддержание «публичности» требовало достоверной передачи «публике» произнесенных речей. Выступающие теперь знали, что их слова можно точно записать и подвергнуть критике: «Стенография передает все негладкости, все ошибки в речах с такою же неприятною нескромностью, как фотография негладкости лица»[559].
Харьковский университет, вероятно первым в Российской империи, открыл полноценный курс по стенографии, но в этой области было множество других образовательных инициатив. Помимо чтения лекций, с подачи государства началась конкуренция за создание лучшего учебного пособия по стенографии, и сторонники различных систем активно старались добиться признания. В России, как и в других странах, эта профессия вскоре стала «женской», поскольку женщины стремились воспользоваться все еще редкой возможностью получить полноценное образование и работать. По воспоминаниям одной мемуаристки, принадлежавшей как раз к этой группе, профессия стенографистки дала ей возможность сменить «праздную и зависимую жизнь» в Полтаве на хорошо оплачиваемую работу в Харькове, где находилось как минимум семь окружных судов и один из советов присяжных поверенных, которых в Российской империи было всего три. Старшим председателем судебной палаты в Харькове был все тот же барон Торнау, которого мы уже упоминали. Торнау не только поощрял преподавание стенографии в университете, но и адаптировал немецкую систему Габельсбергера для русского языка, написав одно из главных пособий по стенографии среди тех, что были изданы. Для этой молодой женщины, как и для многих ее современниц из интеллигентных семей, стенография стала возможностью получить интересную и социально значимую профессию: в их обязанности входило «передавать в печать речи и действия в учреждениях, где впервые применялось провозглашенное начало общественной справедливости, самоуправления и экономического устройства народа»[560].
Надо сказать, что «гласность» и «публичность» с самого начала были спорными понятиями. Император полагал, что гласность даст правительству возможность получить более полное представление о российском обществе за счет точной передачи бóльших объемов информации. Она должна была поощрять тех, кто хотел высказаться, но определять для них жесткие рамки, поэтому скорее служила средством ограничить свободу слова, как ее понимают в либеральном обществе, чем способствовала ей. Однако значительная часть образованного общества считала, что гласность – шаг к свободе слова. На практике вскоре стало очевидно, кто был прав: заручившись поддержкой дворянства в процессе подготовки освободительной реформы, государство решительно пресекло дискуссии в среде мелкопоместных дворян в 1862 году, а в 1866–1867 годах приняло ряд мер, серьезно препятствовавших гласности, например ограничило свободу высказывания в одном из ключевых учреждений эпохи реформ – земстве[561]. И все же, хотя в 1860‐е годы царское правительство могло диктовать условия политической жизни, гласность и публичность наложили на нее свой отпечаток. Здесь сыграли свою роль политические амбиции земских служащих, не нашедшие применения в 1867 году, но ждавшие удобного случая, который и представился, например, в конце 1870‐х годов или в начале 1900‐х. Но более глубокий след оставила культура публичного высказывания, которая сложилась в эпоху реформ и с тех пор продолжала существовать в том или ином виде: здесь и более разнообразная и живая пресса 1860‐х годов, и новые либо вновь ожившие формы общественных собраний и устных выступлений (лекции в университетах для широкой публики, литературные чтения, «реалистический» театр, речи в судах, дискуссии в городских думах и земствах). Новой технологии, связывавшей письменную и устную формы этого нового типа публичности, отводилась важная роль: благодаря стенографии «глас» проникал в пространство гласности, перекидывая мост между устной и письменной речью, соединяя непосредственность, силу и (относительную) свободу от цензуры, присущие устной речи, с возможностями фиксации и распространения, каковые давала письменная.