Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 35)

Как и многие проекты и инновации «долгого девятнадцатого века», публичная сфера в Российской империи была результатом государственной инициативы, творческого мышления, социокультурных и политических трансферов. Несмотря на промышленную и социальную отсталость, а также самодержавные подозрения в отношении независимых (автономных) пространств и обществ к концу XVIII века, в Российской империи происходило зарождение публичной сферы: появлялись клубы, научные и литературные институции, театры, салоны и т. д.[473] Начинал формироваться новый социокультурный слой «образованной публики»[474], появление которой во многом было инициировано «сверху». Зарождалась фигура человека письмен: примером служит деятельность Н. Муравьева[475]. К началу XIX века постепенно стал развиваться и академический слой: сотрудники Академии переводили тексты с латинского, устраивали публичные лекции на русском языке, предварительно сообщая об этом в газетах. Развитие такого варианта публичности началось при Екатерине II, но в большей мере проявилось в александровскую эпоху, начиная постепенно расширяться географически от центра к крупным городам.

Тема политического все еще была табуирована, наибольшее внимание публичных интеллектуалов привлекали общественные нравы и идеи об их постепенном формировании через текст. Однако с появлением ряда «декабристских» организаций публичное пространство стало претерпевать некоторые изменения. Отталкиваясь от идеи о возможности трансформации общества через публичный текст, ранние тайные общества, по словам Ю. Лотмана[476], сделали основную ставку именно на деятельность публичного характера. На декабристов оказал значительное влияние пример революционной Франции и Соединенных Штатов Америки, у которых они позаимствовали и активно использовали в публичном поле ряд политический идей, включая федерализм и конституционное устройство[477]. К примеру, в ряде своих статей, публиковавшихся подпольно, декабрист Г. Батеньков критиковал «русский колониализм» и рассматривал возможное отделение Сибири как приемлемый способ реорганизации российского политического порядка[478]. Декабристские идеи федеративного переустройства дали толчок к развитию подобных идей в дальнейшем[479] применительно к различным областям и регионам империи (или к общегосударственной области) в качестве одной из альтернатив постимперского развития России.

В рамках рассматриваемого теоретического поля российскую «официальную» публичную сферу традиционно ограничивают правлением Александра I[480]. Однако, несмотря на реакционную политику нового императора Николая, усиление цензуры и государственного давления, сформировавшиеся общественные пространства продолжили свое функционирование, приобретая новые структуры и свойства[481]. Трансформация публичной сферы «сверху» привела к ее активизации «снизу». Согласно концепции М. Могильнер[482], из‐за цензуры и государственного давления общественная активность, обсуждения и критика переходили в область «подпольной России», где появлялся новый формат студенческих (философских) кружков, рождались новые идеи и группы[483]. Студенты получили возможность активного участия в «публичном» дебате, который в первое время редко выходил за пределы обществ, но с появлением таких публичных фигур, как В. Белинский, стал частью публичного дискурса через прессу, в том числе и на политические темы[484].

Помимо философских кружков и неофициальных обществ, к середине XIX века стали появляться радикальные подпольные пространства, члены которых требовали изменений в политическом устройстве Российской империи[485]. После Крымской войны, в эпоху Великих реформ и особенно с отменой крепостного права в областных центрах Российской империи появились предпосылки для создания самоорганизованных местных обществ (local society), члены которых встречались друг с другом, образуя круг общественных объединений. К объединениям добавились созданные в 1864 году органы самоуправления – земства[486], а также существующие неформальные кружки и салоны[487]. Как и в Западной Европе, существовали частные общества популяризации науки, например «Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии», основанное в 1863 году. Одной из целей, закрепленных в уставе общества, была «демократизация и доступность знаний»[488]. Другим примером «запроса» на социокультурную трансформацию и реформы может служить движение художественной самодеятельности – еще один распространенный феномен конца XIX века. Его российские сторонники, выходцы исключительно из образованного слоя, надеялись с помощью самодеятельных представлений в деревне способствовать политическому и моральному воспитанию неграмотного населения[489]. В этот период также возникли народнические организации, ставящие своей целью распространение знаний и «сближение» интеллигентских сил с народом. Несмотря на неудачу народнической инициативы, в некоторых регионах империи ее элементы дали толчок к деятельности локальных общественных акторов[490].

Оппозиционность общества по отношению к государству, столь важная для западноевропейских обществ XIX века, не воспроизводилась в Российской империи на протяжении века. Только к концу XIX века постепенно зарождался аналог «гражданского общества» в пространствах Российской империи[491]. Критика политического режима являлась результатом появления образованной, читающей и пишущей публики и недопуска последней к принятию властных решений[492]. Ключевую роль в этом процессе сыграло увеличение образовательных учреждений и в целом распространение знаний. В контексте кризиса и революционного момента происходил выход на сцену действий критически настроенной группы, которая привела к трансформации политического режима в Российской империи в начале XX века[493].

Таким образом, инициированное «сверху» пространство диалога и обсуждений на протяжении первой половины XIX века трансформировалось ввиду изменения политических обстоятельств и смены сценария власти. Зародившись в официальных кругах, публичная сфера не была изолированным пространством, напротив, число людей, входивших в нее, увеличивалось с каждым годом. Несмотря на политическое давление и цензуру во время правления Николая I, фигура публичного интеллектуала приобрела окончательную независимость от монарха и двора, а также получила профессиональный статус, что способствовало существенному расширению тематик публичного обсуждения. К середине XIX века параллельно с «ослабленной» официальной публичной сферой сформировалась «подпольная публичность»: некоторые механизмы общественности использовались студентами столичных университетов в неофициальных кружках. Ввиду развития транспортной и коммуникативной систем, а также доступности образовательных возможностей сформировавшаяся публичная сфера претерпевала пространственные изменения, становясь важным элементом региональной социокультурной, а также политической жизни в Российской империи. Эта тенденция охватила многие пространства империи, что привело к интеллектуальному развитию регионов, в том числе и территории Сибири.

В начале – середине XIX века Сибирь представляла собой политический, экономический придаток Российской империи. Реформы Сперанского (Устав об управлении инородцами 1822 года и др.) определили начало «короткого XIX века Сибири»[494], который можно назвать веком ожидания реформ. Сперанский не только сформировал специальную форму управления для сибирского региона, но и определил административно-правовое обособление Сибири от остальной империи, что впоследствии будет восприниматься как преграда для реформ и препятствие для интеграции региона в пространство Российской империи[495].

В результате высылки осужденных «декабристов» в Сибирь появилось новое социально-политическое явление – политическая ссылка[496]. Принудительное переселение политических ссыльных повлекло за собой перемещение языка просвещения, а также элементов общественности, которыми владели осужденные акторы. Деятельность политических ссыльных активизировала интерес центра к Сибири: рост литературных произведений способствовал трансформации консервативного образа региона[497]. «Декабризм» также повлиял на культурное развитие сибирского пространства: например, первыми, кто организовал библиотеки в Якутской области, были декабристы. В переписке и сочинениях декабристов впервые происходила актуализация проблем колониального угнетения и неравноправия в Сибири (Г. Батеньков), а также сравнение освоения Сибири с Северной Америкой – идея отделения Сибири от метрополии за счет собственных ресурсов (И. Пущин)[498]. Подобны и культурные интенции А. Бестужева-Марлинского, который одним из первых стал вводить коренные народы Сибири в область высокой литературы[499]. Большое значение для региона оказали польские восстания 1830 и 1863 годов, которые привели к наполнению пространства Сибири политическими активистами, также сыгравшими роль в формировании общественных движений в конце века[500].

Появление интеллектуальной прослойки в Сибири напрямую связано с развитием «подпольной публичности» в Петербурге. В период между 1850–1860‐ми годами в столичные университеты поступало большое количество студентов из провинций, одними из которых стала группа сибиряков[501]. Усвоив такие механизмы публичности, как критические обсуждения социально-политических и литературных текстов, дискуссии, публичные выступления, студенты организовали кружок сибирских патриотов, разбирая проблемы экономической, политической и культурной отсталости Сибири. Помимо этого, они критиковали правительственные меры, ходили на демонстрации, беседовали о революции и реформах в империи[502]. Важное интеллектуальное влияние на них оказали А. Герцен, Н. Чернышевский, их народнические идеи и труды, анархо-федералистские представления М. Бакунина, «свободолюбивая лирика» Т. Шевченко, а также «племенной федерализм» и автономизм профессора Н. Костомарова[503]. Однако наибольшее влияние на формирование групповой самоидентификации оказала концепция «областности», федерации самоуправляющихся областей А. Щапова, идеи которого основывались на примере колонизации Сибири.