Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 30)
Масштабные беспорядки заставили правительство пообещать провести реформы, после чего прошел Земский съезд, добившийся признания за представителями всех сословий основных гражданских прав, была учреждена Дума и подписан Манифест 17 октября 1905 года. Однако в конечном счете царь не сдержал своих обещаний: в 1907 году самодержавие было полностью восстановлено в своих правах, сопротивление жестоко подавлялось, снова усилилась цензура[383].
Политика нового царя выглядела все менее последовательной, и композитор вновь обратился к Пушкину и его «Сказке о золотом петушке». Возможно, что Римского-Корсакова вдохновило и опубликованное в 1906 году стихотворение Александра Блока «Сказка о петухе и старушке», в котором упоминаются алые костры перемен, разгоревшиеся на месте, «где гулял и клевал петушок»[384].
Многие фрагменты оперы вызвали возражения у цензуры. В прологе звучало почти прямое обращение к царю: «Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». Была в опере и отсылка к неудачной русско-японской войне. Когда армия выступает в поход, воевода Полкан сообщает царю Додону, что запасов хватит на три года («Есть запасы? На три года»). Эти слова должны были напомнить публике о Порт-Артуре, где, как считалось, запасов было на три года, а хватило только на семь месяцев. Ближе к финалу, когда Додон убивает Звездочета, он размышляет: «С ним беды лишь не нажить бы накануне-то женитьбы? Кровь на свадьбе не к добру»[385]. Здесь прочитывается намек на трагедию на Ходынке 30 мая 1896 года, когда во время торжеств по случаю коронации Николая II погибло 1389 человек.
Мотив «забывчивости» проходит через всю оперу. Самый яркий пример – первоначальное обещание Додона дать Звездочету все, чего тот ни пожелает, в обмен на петушка, призванного служить ему «сторожем». Уже в первом действии Звездочет просит гарантии, что обещание будет исполнено.
На что Додон отвечает ему:
Эта реплика явно отсылала к обещаниям, которые царь дал в 1905 году и которые ничего не значили. Свое отношение к политической обстановке в стране и к цензуре Римский-Корсаков совершенно недвусмысленно выразил в письме к издателю Юргенсону от 8 марта 1908 года: «Возвращаясь к цензурному вопросу, считаю, что ни в клавире, ни в либретто никаких изменений делать не должно. Клавир и партитура должны остаться в оригинальном виде на вечные времена, а либретто тоже сохранить следует»[387]. В партитуре стояла пометка, свидетельствующая о том, что композитор запрещает вносить какие-либо изменения.
Москва стала средоточием либерально настроенной оппозиции, противостоявшей действиям царских чиновников. Если в Петербурге предпринимательство и искусство могли развиваться только с оглядкой на императорский двор, Москва от этих ограничений была свободна. Именно здесь в старообрядческой среде расцвела предпринимательская деятельность, искусство не стесняли жесткие академические рамки, а русская музыка, созданная членами «Могучей кучки», достигла своих высот.
В 1898–1907 годах критика в адрес чиновничьего аппарата, царя и последствий жесткой политики в стране все громче звучала в операх Римского-Корсакова. Благодаря отмене монополии имперских театров смогли развиваться театры публичные, а вместе с ними и публика – представители интеллигенции, новой буржуазии и купечества, у которых правомерность самодержавия к тому времени уже вызывала сомнения. В «Царской невесте» мы видим, как самодержавие разрушает жизни отдельных людей, а «Сказка о царе Салтане» показывает, что, когда царь окружен своекорыстными советчиками, которые мешают ему увидеть истинное положение вещей, он неизбежно принимает неверные решения. В «Кащее Бессмертном» изображена страна, в которой безраздельно властвует жестокий и своевольный «царь» и которая расцветает, только обретя свободу. Именно безответственная политика Николая II и его плохо подготовленные попытки расширить зону своего влияния в 1905–1906 годах побудили Римского-Корсакова в своем «Золотом петушке» создать пародию на царя. Критическая составляющая оперы настолько бросалась в глаза, что цензура никак не могла бы разрешить ее постановку. Однако композитор твердо решил ничего не менять.
Когда речь идет о политической обстановке того времени, о незрелых попытках царских чиновников пресечь распространение либеральных настроений и о том, как воспринимали происходящее Римский-Корсаков и Мамонтов, вполне очевидно, что оба они осознавали, как сужается понимание народности при самодержавии. Сценические декорации и костюмы они выбирали так, чтобы подчеркнуть связь между русской литературой, культурным наследием и музыкой; воплощением этой идеи был и Абрамцевский художественный кружок. Важно упомянуть, что после отмены театральной монополии оперы Римского-Корсакова ставились именно в «народном» театре Мамонтова, доступном для публики из разных слоев населения и потому позволявшем собрать более отзывчивых слушателей. Успех частных театров у представителей растущего среднего класса способствовал – наряду с публичными театрами и критикой в прессе – усилению радикальных настроений в русском обществе в связи с событиями 1905–1907 годов и переосмыслению доктрины официальной народности.
Публичная сфера и внешняя политика русского национализма
Галицко-русское общество и «Галицкий вопрос», 1902–1915
Вопрос формирования и развития публичной сферы в позднеимперской России в последние десятилетия в центре внимания историков, социологов и юристов. В канун Первой мировой войны в Российской империи насчитывалось более десяти тысяч добровольных обществ и около пяти тысяч благотворительных обществ[388]. Американский историк Джозеф Брэдли в своей новаторской работе о добровольных обществах в Российской империи в начале ХХ века подчеркнул значимость развития ассоциаций для формирования публичной сферы в рамках поздней автократии. Причины для отсутствия или слабости «духа» гражданского общества в том контексте были, но идея о том, что не существовала публичная сфера, потому что, цитируя Антонио Грамши, «на Востоке государство было всем, гражданское общество находилось в первичном, аморфном состоянии»[389], не учитывает многогранности и развития ассоциаций в позднеимперскую эпоху[390]. Юрген Хабермас характеризовал возникновение публичной сферы как сферы, отделенной от государства и расположенной между личностью и государством, со своими независимыми институтами (общества, салоны, кружки, кофейни)[391]. Немецкий философ анализировал контекст Великобритании, Франции, Германии и США, где некоторые процессы происходили с конца XVIII века. Диалектика внутри политического либерализма в Великобритании и во Франции, переход к капитализму и, далее, развитие массового общества являются важной частью анализа Хабермаса. Ранее в дискуссиях о публичной сфере в Российской империи конца XIX – начала ХХ века часто отрицалось ее существование, потому что считалось, что у России был свой «особый путь»[392] и, таким образом, не было тех феноменов, что находились в центре размышлений Хабермаса[393], или же идеи сводились к интерпретации американского историка Ричарда Пайпса о патримониализме в российской истории[394].
Дискуссия о режиме публичности в историографии может предлагать другой подход к анализу российского контекста конца XIX – начала ХХ века и подчеркнуть те элементы, которые присутствовали в формировании и развитии публичной сферы. Практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации, как и механизмы цензуры и регламенты, присутствовали и имели значительный вес в создании российского режима публичности. Революция 1905–1907 годов ускорила процесс формирования независимого публичного пространства. Количественный вопрос, насколько «публичной» была публичность в Российской империи, имеет место, но также нельзя не обратить внимание на открытие клубов, появление газет и журналов, распространение новых общественных моделей и в провинциальные центры, особенно после 1905 года, и создание Государственной думы. Режим коммуникации изменился не только для сторонников борьбы против самодержавия, но и для самих защитников старого порядка, которые использовали возможности новой ситуации.
Публичная сфера в позднеимперской России была пространством разных политических и социальных течений. Вера Каплан убедительно показала, что нельзя говорить о публичном пространстве только добровольных обществ либерального толка, потому что и консервативные общества позднеимперской России отвечали тем же критериям участников публичной сферы[395]. В настоящей статье рассматривается благотворительное общество, которое имело открытую националистическую, консервативную и даже ирредентистскую повестку, – Галицко-русское благотворительное общество. Общество действовало в последние годы самодержавия и из кружка интеллектуалов, представителей духовенства и чиновников успело благодаря деятельности его второго председателя графа В. А. Бобринского превратиться в одну из важных структур националистического лагеря в канун Первой мировой войны и быть в центре событий оккупированной Галиции в 1914–1915 годах. Внешнеполитические позиции Галицко-русского общества были независимы от общей стратегии МИДа Российской империи и начали совпадать с ней только с 1913 года – тогда представители общества, такие как писатель и публицист галичанин Д. В. Вергун, были приглашены на работу в ведомство[396]. Историю Галицко-русского благотворительного общества можно анализировать через призму публичной сферы: как националистические общества пытались создать свое пространство в диалектическом взаимодействии с имперскими ведомствами, представителями монархических и националистических организаций и своими оппонентами (от украинских интеллигентов до деятелей либерального и социалистического движений). Именно вопрос о том, как группа интеллектуалов, публицистов, депутатов и чиновников могла действовать в режиме публичности, находится в центре внимания данной статьи.