Коллектив авторов – Морские досуги №5 (страница 45)
— Если не возьмётся за ум ваш Толик, ничего путного из него не получится!
Так что доставалось мне от родителей после каждого собрания. Да. Хлебнув вина, закусив ломтиком ананаса, Анатолий продолжал: — Закончили школу. В аттестате у меня — много трояков. Слух прошёл, что во Владивостоке в медицинский институт парней берут охотно, можно сказать, вне конкурса.
И поехал я из Благовещенска во Владивосток. В медицинский институт поступать.
Не думал, что примут. А не примут, — думал, — подамся в мореходную школу.
Кое-как сдал вступительные экзамены — приняли! Студент!
Стал ходить на лекции и понял, что медицина — это и есть моё призвание. Очень заинтересовала меня наука эта. Да ещё и Вересаева начитался. Как здорово он там отразил переживания студента-медика! Знаете, студент-медик даже в клёвой однокурснице видит не объект возможной любви, а предмет изучения с пищеварительным трактом, органами дыхания, кровообращения, скелетом и прочими составляющими.
Прошёл год. Перед каникулами нужно было пройти хоть какую-нибудь практику — хоть санитаром, хоть кем. Но обязательно в медицинском учреждении. А после отдохнуть и продолжить учёбу в институте.
Я поехал в родной свой Благовещенск. На следующее утро после приезда пошёл на рынок и встретил там «Писю»
— О! Анатолий! — неохотно и пренебрежительно поздоровалась со мной моя бывшая классная. — Ну и как ты? Определился куда-нибудь?
— Да вроде определился, — отвечал я.
Не желая продолжать разговор, «Пися» отвернулась.
На том и расстались.
Взяли меня санитаром в гинекологическое отделение горбольницы. Санитар-то санитар, но все знали, что я — студент, будущий врач, а потому показывали мне все тайны и приёмы абортмахерского искусства.
— Да-а-а! Вот насмотрелся ты там, наверное, — с завистью сказал механик Саша.
— Конечно, насмотрелся, а как же!
Одноклассниц насмотрелся, приходили подруги старшей сестры и видел я у них то, что они и сами никогда не видели, потому что заглянуть туда женщине к себе невозможно.
Однажды, выйдя в коридор, увидел я в очереди на аборт… нашу «Писю»! Мою классную руководительницу!
— Толик! — воскликнула она, увидев меня в белом халате, — ты что здесь делаешь?
— Работаю здесь. — отвечал я. Аборты вот делаю.
— А ведь говорила, говорила я, что ничего путного не получится из тебя! И кто же разрешил тебе ЭТО делать?
— Имею разрешение, отвечал я чуть ли не шёпотом, — я ж специальное ПТУ такое закончил.
— И это я должна идти к тебе на… на… операцию? — с трудом подобрала нужное слово учительница. — Нет, нет, к тебе на… на… на операцию не пойду! Выскочила «Пися» из больницы и след её простыл. Слышал, родила через несколько месяцев.
Мы посмеялись:
— Выходит, кто-то в Благовещенске своим появление на свет Божий обязан тебе?
— Выходит, так — ответил судовой врач Анатолий.
Владимир Пастернак
Прости, Петрович
— А это ты, Петрович? Давненько не было.
Как всегда, он зашел с чёрной, затёрханной хозяйственной сумкой, из которой торчали две донки[6].
— Хворал я маленько, легкие застудил. В сорок третьем сутки в холодной воде просидел и ничего, а тут…
— Слышал я про твои ночные приключения.
— Шо, СашкО мой растриндел? Небось, лодку запретил давать? Так я без лодки порыбачу. Вон с мостика брошу доночки, бычков потаскаю.
— Никуда твои бычки не денутся, садись, рассказывай.
— А шо рассказывать, если ты уже всё знаешь? Встал отлить, лодку шкивануло, ну и я, бултых…Мне не впервой за бортом полоскаться. Первый раз в Империалистическую, будь она не ладна. Я тогда на линкоре «Императрица Мария» матросом служил. Пошел в гальюн[7], а тут, как бабахнет…в общем, я свою надобность уже в воде справлял. Много братвы утонуло, а мне повезло.
— Петрович, ты давай не увиливай, байки твои морские я уже все наизусть знаю, ты мне лучше скажи, кто тебя в этот раз спасал.
— Кто-кто? Пацаны. Байдарки вышли на тренировку в 8 утра…
— Так ты всю ночь до восьми утра на лодке висел?! А вылезти не пробовал?
— Как не пробовал? Всю ночь только и делал, что пробовал.
— Ну, ты даешь! Слава Богу, вода сейчас не холодная.
— Водичка-то не холодная, да только воспаление схватил. Двухстороннее. Знаешь, как меня СашкО ругал за то, что сразу не поплыл к берегу. Для меня полмили — как фокстрот для тёти Цили.
— Так чего же ты полоскался всю ночь?
— А лодка?! Лодку значить бросить и скоренько спасать свою жопу?
— Лодку, Петрович, списать можно, а таких ценных кадров, как ты, раз-два и обчёлся.
— Мне Сашко то же самое сказал, только маленько покруче. Ладно, давай чайку по десять капель глотнем и пойду рыбачить.
Чайком Петрович называет крепчайший самогон, настоянный на ореховых перемычках.
— Закусь у меня — сам знаешь какая, — Петрович высыпал на газету десяток сушенных бычков, — ты чисть, а я разолью.
— Ишь ты, какие пузатые!
— Это у меня «мартовичок» задержался. Полнёхоньки икры!
— Ладно, Петрович, за что пить будем?
— Мы что первый раз с тобой чаевничаем? За братиков моих, за морячков.
— За моряков!
Мы выпиваем, не чокаясь, и я вижу, как у Петровича начинают влажнеть глаза. Сейчас снова будет рассказывать про «Императрицу Марию» или про то, как его в Отечественную немецкая подводная лодка торпедировала. Но он молчит.
И я молчу, смотрю на этого сухого, просоленного и обветренного всеми ветрами старика и думаю о том, сколько процентов правды в его байках. Ну, не может один человек столько пережить и столько успеть! Что-то здесь не так. И Александр Иванович, внук его, он на водной станции «Авангард» самый уважаемый тренер, тоже предупредил, чтобы я ни в коем случае не выдавал деду лодку. А еще сказал, чтобы не слушал его байки. Так и сказал: «Не пей с дедом, он, когда выпьет лишку, таких баек тебе понарассказывает, Джек Лондон отдыхает». СашкО любит деда, но его раздражает, что он «вечно здесь ошивается», ну и, конечно, «чаепития» в боцманской…
— Петрович, очнись! Ты как на флот попал?
— Сам же говоришь, что слышал сто раз мои байки.
— Ничего, послушаю в сто первый.
— В 14-ом мы с отчимом уголь возили в порт, он кочегаром на паровозе был, а я у него — вроде помощника. Однажды пока уголь сгружался, я тайком на турецкий пароход залез. У меня давно мысля была сбежать в Стамбул, я даже кулек сухарей за пазухой носил, на всякий пожарный. Пробрался я на «турка» на этого и закопался в угольной яме. Не знаю, сколько я просидел там, может сутки, а может, двое…Сухари кончились, а мне пить охота, хоть помирай. Ну, я и вылез оттуда. Кочегары турецкие, как увидели меня чумазого, аж лопаты побросали. Притащили к капитану, сидит жирная турка и лыбится. Даже попить не дали, заперли в трюме до самого Стамбула. В Стамбуле меня турчина своему приятелю продал, тоже капитану. Так я попал на контрабандистскую шхуну.
— А сколько тебе было?
— Шестнадцать. Вот так и началась моя морская жизнь. Год юнгой отходил, а потом тюрьма. Поймали нас с контрабандным грузом. Мы в Одессу чулки шелковые и табак гнали, а назад — оружие. Вот нас и сцапали…Ты фонарик мне еще не стырил?
— Будет тебе фонарь, не торопи. На следующей неделе схожу к путейцам, там у меня кореш работает.
— Только, гляди, чтобы он, как у стрелочников был! С ним рыбачить ночью — одно удовольствие. Ладно, пойду на мостик.
Петрович вышел и забыл свою сумку с донками, хватаю и бегу догонять.
— Ты куда собрался, рыбак хренов?! Может удочки возьмёшь?!