Коллектив авторов – Морские досуги №5 (страница 42)
Думается мне, что самый закоренелый степняк-калмык, глядя на стелющийся ковыль до горизонта, видит, все-таки в своих карих глазах синие волны.
Кстати, у меня глаза голубые. Это оттого, что я с детства плавал в море с открытыми глазами. Я сразу хотел увидеть, что там. Там были черные мидии, полосатые бычки и искрящийся кварцем песок. Красные водоросли, зеленая глубина и гулкая пропасть прозрачной этой самой воды…. Но я не боялся и старался нырнуть еще глубже, пока хватало воздуха, пока выдерживали легкие, пока в висках не начинали стучать молоточки. Однако я знал одну хитрость — надо закрыть глаза, пальцами «прищепкой» зажать нос и «продуть» оставшийся воздух в себя же. Давление сразу выравнивалось, мозг подпитывался, и я мог позволить себе еще метра три вглубь. Это великолепно. Ты покоряешь глубину.
Наверное, то же самое испытываешь при восхождении на вершину. Это дети одной природы.
Все-таки мы — из океана…
А иначе, почему слезы — соленые?…
…Опять мне сегодня приснилось море…
Один и тот же сон — я и море. Пока еще не старик…
Там есть еще какие-то люди, события…. Но главное — это я и море. Остальные, как будто неживые. Пустые каюты, пустые причалы. Мои каюты и мои причалы. Кажется, будто я вернулся, но никак не могу вспомнить все до конца.
Какая — то неуютная рубка и тесный мостик. Я не помню начала рейса и не вижу его конца.
Мелькают страны, мелькают лица… Странные деревья, а потом вдруг льды. Льды неожиданно обрываются и начинаются горячие пески… я иду по ним, вязну, но точно знаю, что море уже близко, за этой оранжевой сопкой.
Сопка исчезает и появляется следующая, еще более оранжевая…. Но я уже слышу запах моря, он прочищает ноздри и бьет по мозгам!
Я иду сквозь память, ноги вязнут в горячем мутном песке, пальцы горят от нестерпимого жара, кажется, ноги уже плавятся…
И вдруг… Я на высокой горячей скале. Ноги мои целы и упруги. А подо мной и перед — огромный, бесконечный океан! Но он свинцовый и замерший. Откуда-то я знаю, что он ждет меня…
Нисколько не сомневаясь, я делаю взмах руками, пятками отталкиваю острые камни и… нет, не лечу, а… сразу погружаюсь в воду!
И!!!
И сразу все ожило!!!
Вода — кристалл! Или не вода? Нет — вода. Но почему же я в ней дышу?!!
Я вижу отчетливо каждый камешек, каждую рыбешку, каждую ламинарию. Я их вижу, и они мне улыбаются…. Я плыву дальше — какие-то черные камни, пестрые раковины, черепки… Я все дальше и дальше уплываю от земли, но не хочу возвращаться. Или уже не могу?
Могу, могу… Я скоро просыпаюсь.
Но так долго еще не хочу открывать глаза, а в шумящей листве за окном слышу другой шум…
И, все-таки, хорошо, что я проснулся…
Штурман и балерина
Второй Штурман бросил трубку и выругался. Про себя. Вслух он никогда не выражался. Дурное слово, имеющее черный абрис, долго не гаснет в эфире и несет гибель. Второй это знал откуда-то давно, и молчал, даже продираясь сквозь штормы. Чем крепче была буря, тем белее становилось лицо Штурмана. Брань внутри себя забирала много крови.
…Опять надо мчаться. Все ближайшие планы с треском провалились. Второй Штурман хотел жениться, он уже обещал, он уже взял месяц отпуска, который собирался стать медово — помрачительным. А теперь Третий Штурман сломал руку на швартовке, и судно выходит из Сиднея послезавтра, а самолет вылетает сегодня в 23–00.
Помолвка откладывалась уже в третий, юбилейный, раз. Поэтому Штурман не стал звонить, заглянул в пустой, без воды аквариум, где среди сухого песка жил белоснежный коралл в окружении серебряных иноземных монет, погасил свет в комнатах, оставил телефон на столе и хлопнул дверью.
Телефон будет звонить, батарейка скоро сдохнет и в квартире останется пустой женский голос: «Now the subscriber is inaccessible»…
Сидней встретил распахнутой духотой, горячим ветром, столпившимися на берегу небоскребами в лиловом закате и неприятностью на таможне. Второго Штурмана не нашли в судовой Роли. Все было на месте — паспорт, золотистая виза в нем, прививки, а судовая Роль исчезла напрочь! Два часа болтался Штурман между границами, пока его не окликнули. Сияя ослепительной улыбкой, на него шел Третий Штурман вставив левую руку в черную повязку. Правой он помахивал бумажкой. То была правильная судовая Роль.
— Извини, дружище — прошептал Третий и подмигнул.
— Пошел ты… — в уме пропел Второй.
И тотчас представил коллегу с черной повязкой на глазу.
А Третий улетал на том же самолете обратно, в застывший, смолкший и засыпанный снегом их Город. В котором свиристели нахмурили брови на ледяных ветках. Больше всего Штурману хотелось быть там, но его ждал раскаленный пароход и две тысячи немецких пенсионеров.
Лайнер был с десятью палубами, двумя кинотеатрами, тремя бассейнами, пятью ресторанами, с огромным футбольным полем, вертолетной площадкой, соляриями, саунами, зимним садом и отдельными трапами для инвалидных колясок. Здесь никогда не качало, благодаря успокоителям, климат был ровный и по всей палубе стояли на треногах подзорные трубы. На берег можно было не сходить и лениво рассматривать проплывающие мимо земли, цокая языком — «Ja, ja…». Попахивало молодящейся немощью и отсутствием цели. Старушки с фиолетовыми кудрями и накрашенными губами тащили пузатых стариков в шортах на танцплощадку, а глаза у них, все равно, уже выцвели и слезились, несмотря на новейшие капли. Но им помогал Балет. Восемь девушек и юноша, все как сжатые пружины, искрясь молодостью и здоровьем, задавали ритм в огромном овальном зале, и старушечья моль отлетала сама по себе на время, и в воздухе тогда пахло грозой. Юность брала верх и приносила себя в жертву. Ведь стариков было в сто раз больше, а их желаний в тысячу. Они перетягивали на себя цветное одеяло, принадлежавшее Балету, и у девчонок быстро появлялись морщины под лучистыми сверкающими глазками. Поэтому долго здесь никто не плавал. Беспощадная старость быстро высасывала.
Штурман никогда не покидал мостик во время вахты. Днем ему было спокойней. Пока Капитан был занят публикой, требующей его в каждый фестиваль, Второй средоточился, глядя с высоты десятиэтажного дома на океан, проваливался глазами в его глубину, а мимо проносились жаркие острова и континенты, не задевая Штурмана, потому что на мостике делал свое дело кондиционер.
Ночью было по-другому. С ноля до четырех Капитан (и когда Он только спит) неотрывно находился рядом, и Штурман нервничал. Все понятно — самое опасное время. Когда-то, когда Второй станет Мастером, он тоже будет так поступать. Но пока он на это сердился. Все действия были отработаны до автоматизма, погода ясная, спутник уверенно вел судно, но Капитан был неумолим. Ну и пусть.
И вдруг!
— Штурман, Вы устали?
— Нет, Командир!
— Не обманывайте. Я же вижу.
На мостике полная темнота, подсвеченная мониторами на уровне пояса. И два тихих голоса.
— ???
— Вы забыли о ночном обходе!
— Но… это обязанность пассажирского Помощника.
— В 6-00 мы приходим в Форт-Дофин. Я Вас прошу проверить швартовое хозяйство, Вы знаете, какие вредные там докеры. Это моя личная просьба.
Ему просто надо было избавиться от Штурмана. Мастеру захотелось побыть одному на своем лайнере. Среди волн, под тихим ясным небом. Когда этот плавучий город умолкает огнями, гася себя посреди океана, один Капитан понимает, чего ему стоил опять этот день. И у него была привычка выгонять Второго с мостика среди ночи и оставаться одному. И никто этому не может помешать. Но он всегда это делал извиняющимся тоном, но твердым, понятным этим двум близким людям и принявшим условности.
А Штурман любил ночной пароход. Вся радость и дикая энергия, незаметные днем, отходили ночью, и это чувствовалось в теплых поручнях трапов и сдержанной подсветке нескончаемых коридоров. Темных красных пород дерева двери тянулись вдоль ночного маршрута Штурмана, и он слегка лишь касался, проходя, ладонью бронзовых ручек, проверяя закрытость дверей. Бронза тускло отзывалась в нарукавных галунах моряка и гасла за спиной.
Музыка зазвучала неожиданно. Второй вздрогнул и застыл. Рахманинов — piano concerto No. 2 /2. Откуда? Посреди Индийского океана лилась музыка, которую показала ему мама. Давным-давно морозным утренником в детском саду. Этого не может быть! На лайнере стояла оглушительная тишина, но, между тем, музыка струилась, впитываясь в Штурмана, въедаясь в него, замедляя шаг. Он мог поклясться, что это был он, но на все, что происходило, он никак не мог повлиять. Странная происхождением мелодия исходила изнутри, подкрадываясь к сердечным ударам, стихала, вновь взмывала и никак не объясняла свою принадлежность. Между тем все на судне сохраняло покой. Никто не был побеспокоен громкими звуками. Казалось, их слышит один Штурман. Именно так и было. Ни одна дверь не отворилась, и никто не потревожился.
Не объясняя себе ничего, да, и не сумев бы этого сделать, моряк теперь заспешил на звуки, почти побежал, не отдавая себе отчета и оказался вдруг, минуя непонятным образом центральный холл с неспящей дежурной службой, у дверей музыкального салона. Судя по равнодушным лицам вахтенных, они ничего не слышали. Но для Второго музыка отчетливо струилась из-за дверей. Только теперь стала тише и нежней. Может, кто-то оставил включенным проигрыватель? Но почему же тогда больше никто ничего не слышал? И тогда Штурману стало вдруг ясно, что музыка звучала только для него. Он легонько надавил на дверь, боясь вспугнуть неизвестно что, но музыка тотчас умерла.