Коллектив авторов – Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков (страница 66)

[16.11.1891; Венеция-Милан]

Я перечитываю твои письма и всеми своими мыслями, всем сердцем я с тобой. Ты спрашиваешь меня, почему мои письма такие грустные. Чего ж ты хочешь, это в порядке вещей. Я так привязался к тебе, Леонор, дорогая, – моя привязанность росла с каждым днем.

Я никогда не боялся сказать тебе: у меня совсем не было ощущения, что мои слова могут стать для тебя неуместными, потому что я чувствовал, что и ты всё больше и больше привязываешься ко мне, и что я начинаю становиться для тебя другом, – таким, каким ты уже давно стала для меня.

Что ж, последние несколько дней, после этих проклятых Милана и Турина, я теряю это чувство.

Прав ли я, не знаю, но несколько слов, вырвавшихся у тебя, запали прямо мне в сердце. Если я говорю тебе так откровенно, то это лишь потому, что ты мне нужна не на мгновение. Несем ли мы ответственность за свое сердце? Нет, ты нет. Ты была так добра, так щедра со мной!

Поэтому я говорю с тобой так, как говорил бы со своим единственным, по-настоящему единственным другом.

Да, я люблю тебя искренне, глубоко. Я больше не боюсь этого слова.

И я рад тебе это сказать не для того, чтобы вызвать у тебя подобные чувства. Нет, это было бы дурно, но, я хочу говорить с тобой с открытым сердцем, потому что чувствую, что это необходимо. Прости меня за эту откровенность.

Может быть, тебе будет грустно за меня, может быть, ты прочитаешь это письмо в тот момент, когда у тебя на уме будет что-то другое, – но позволь мне в этот момент говорить с тобой такой, какой я вижу тебя перед собой, – какой ты была в Вероне, в Париже, и какой я берегу тебя в своем сердце со всеми твоими недостатками и достоинствами.

Да, я верил, что твое чувство тоже может расти и укрепляться. Несмотря на расстояния, несмотря на разлуки. Мое счастье было там.

Я сегодня не верю в это счастье – ведь ты, между прочим, вскользь сказала, что разлука, в конечном итоге, убьет твое чувство, как это уже однажды произошло. Это не твоя вина, и я даже не хочу больше умолять о сохранении чувств – нет – разве такое возможно?! Я в это не верю.

Почему бы не видеть вещи ясно, даже если они ранят нас до глубины души. Поэтому, когда я сказал тебе в ответ на твой вопрос, что сделать для меня – жить, это было потому, что я не осмелился сказать – любить меня. Но какой смысл скрывать это от тебя? Да, я ужасно люблю тебя и чувствую, что ты ускользаешь от меня. Твоему усталому сердцу, возможно, нужно что-то еще. Мое израненное сердце нашло в тебе всё. Я не знаю, как отблагодарить тебя за огромное счастье, которое ты мне подарила, Леонор. Да, я знаю как – став твоим самым преданным слугой, то есть никогда не упрекая тебя ни в чем, даже если бы мне пришлось плакать до смерти.

Ты не виновата, что твоя доброта ко мне пробудила во мне большее чувство.

Почему ты такая красивая, такая хорошая, такая умная, такая великая и благородная?

Это не твоя вина! И почему я такой слабый и такой привязанный к тебе, как несчастный школьник, влюбившийся впервые?

Я верю, что если бы я мог больше жить с тобой, ты отдала бы мне себя с той же душой, как ты это делала иногда.

Но я также считаю, как ты и сама сказала, что постоянная разлука и совместная жизнь в течение нескольких дней тебя больше не устроит.

Вот видишь – это моя острая, непоправимая печаль, и как же мне не грустить?

Такова моя натура, я знаю, но я не могу ее изменить, слишком поздно.

Чем ты занята сейчас? Я получил твою телеграмму и был ей очень рад. По крайней мере, у тебя не возникнет лишних сложностей.

Надеюсь, что всё будет хорошо. Вчера я прочитал в газете, что дадут «Шаллан».

Предполагаю, что ты дашь спектакль еще два раза, если это окупится. Завтра у меня есть небольшая надежда утром увидеть от тебя несколько слов. Если бы ты знала, с какой яростью я бросаюсь на твои письма.

Бедная, дорогая подруга, могу тебя уверить, что в твоей жизни никто так не жил твоими письмами, как я.

Я также думаю, что никто не любил тебя более самоотверженно — то есть ради самой тебя. Ты одарена от природы, всё остальное, твой талант – всё это естественно — лишь результат.

Сегодня пойду к старушке, чтобы скоротать время в ожидании писем.

Прочитай это и прости. Если диапазон моей души шире твоего, не вини меня, и да хранит тебя Бог. Твой бедный Труатре.

[19.11.1891; Венеция – Венеция. Записка, переданная из рук в руки: «Мадам Элеоноре Дузе. Hotel de Londre 34»]

Я рискую – это может быть слишком, но мне нужно сказать тебе одно слово, Леонор, дорогая. Мне так одиноко без тебя, так грустно. Я люблю тебя так глубоко, так искренне. Быть вдали от тебя, зная, что ты в городе! Прижимаю тебя к сердцу, целую твой лоб, твои руки, твои ноги – и надеюсь, что, читая это, ты будешь думать обо мне.

Так я буду чувствовать себя ближе к тебе. Да благословит тебя Бог! Постарайся хорошо выспаться.

Только я написал это, как пришло твое письмо! И я не знал, как отправить тебе свое! Спасибо, Леонор, спасибо, моя милая дорогая подруга – ты наполняешь мое сердце счастьем на всю ночь – я целую тебя и счастлив. Твой Алекс

[16.11.1891; Вена – Москва, в гостиницу «Дрезден»]

[…] Я пишу Философову[469], чтобы он навестил тебя и, если нужно, нашел хорошего врача. […]

Письма из Москвы идут четыре – пять дней, так что с сегодняшнего дня я уже восемь или девять дней не имею никаких известий. […]

Если бы ты только знала, что бы я отдал, чтобы быть с тобой в России, защищать тебя, помогать тебе, ободрять тебя – но ты будешь сильной, пока ты будешь здорова. Сразу же купи таблетки антипирина – попроси небольшую дозу, чтобы защитить себя.

Твой старый друг, который любит тебя всем сердцем, [без подписи]

[20.11.1891; Дрезден – Москва]

Всего два слова, чтобы сказать тебе, что Энрикетта играет в домино и разные игры с моими детьми в другой комнате.

Ты действительно хочешь, чтобы ее сфотографировали? Я скажу об этом старушке, но прости, если сам я не заставлю ее позировать. Сейчас у нее невыигрышная внешность, придется подождать. Она вся кругленькая и весьма мало напоминает тебя. У нее есть сходство, которое стало болезненным для меня, да и для тебя тоже[470]. Это пройдет, она будет похожа на тебя. […]

P.S. Энрикетта играет с моим сыном, с которым ты знакома, и с младшим.

[21.11.1891; Санкт-Петербург – Москва. Телеграмма]

ПО ПРИЕЗДЕ ЖДЕМ С НЕТЕРПЕНИЕМ. С НЕЖНОЙ ДРУЖБОЙ МАРИ ВОЛЬКЕНШТЕЙН

[21.11.1891; Рим – Москва]

ТЕЛЕГРАММА ПОЛУЧЕНА СПАСИБО ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО ТЫСЯЧА НЕЖНОСТЕЙ ЭЛЕН [Оппенгейм]

[21.11.1891; Дрезден – Москва. I]

Моя студия, 7 вечера.

Послушай, Леонор. Письма пока нет! Ни одного с тех пор, как ты уехала!

Перехватываются ли они – не знаю – но это только, если в России.

Я не хотел, не мог писать тебе без твоих ответов на мои письма. Мне не хватало уверенности в себе. Твои любезные послания пошли мне на пользу, я благодарен тебе за них.

Но чтобы обрести покой после месяца мучений, мне пришлось сделать все, чтобы убить, подавить чувства в своем сердце.

Я увидел, что зашел слишком далеко. Прости меня. Я не имею на тебя никаких прав, и писать тебе восторженные письма, от которых ты «несчастна», было, по меньшей мере, глупо. Заставить твое сердце любить меня невозможно, значит, нужно убить мое – вот что мне осталось. Я пытался всё это время не думать, не жить тобой. Какой в этом смысл? Ведь другая сторона не шла навстречу.

Мне удалось обрести покой – единственное, о чем я просил, потому что страдания становились невыносимыми. Если ты немного подумаешь, ты всё поймешь. Я вложил в тебя все свои силы. Ты была моей единственной мыслью. Жизнь была так прекрасна.

Где найти друга? Где я могу найти то, что ты мне дала?

Так что ничего, кроме благодарности тебе, моя дорогая милая подруга. Но чтобы добраться до этой точки, потребовалось время.

Потому что каждый день я писал тебе письма… которые потом рвал.

У всех были упреки. Но какие упреки я имел право делать тебе? Разве ты виновата, что меня было недостаточно для тебя?

Того простого факта, что ты приехала ко мне в Венецию, чтобы поговорить со мной, уже хватит для меня, чтобы сохранить в неприкосновенности свои объективные чувства. Да, ты можешь рассчитывать на меня.

Что касается излишней идеализации, то прости меня – это было сильнее меня – я подавлю ее и выровняю свой диапазон чувств с твоим.

Если бы у меня были твои письма, я бы лучше тебя понял, но теперь, имея только телеграммы, мне кажется, что ты немного принуждаешь свое сердце из жалости к моему. Никакой жалости — всегда будь правдива до глубины души, и ты причинишь меньше боли тем, кто достоин твоей любви. […]

15-го я еду в Венецию. 20-го пароход покидает Бриндизи. […] Вот и всё. Письма будут идти одиннадцать – двенадцать дней. […] Я поеду в глубь Египта, но письма придут, потому что там почта хорошая, и я всё устрою. […]

Да, я могу вернуться 20-го числа или около того, потому что мы делаем то, что хотим, если действительно этого хотим. Но я должен быть абсолютно уверен в одном: что ты хочешь увидеть меня снова. Это я смогу узнать только из твоих писем.

Исходя из них, я постараюсь привести в порядок свое сердце.

Я доверяю тебе больше, чем себе, потому что я довольно сломлен и не могу думать. […]

Прощаю тебя и протягиваю тебе руку, потому что это моя вина. Я слишком много идеализировал.