Коллектив авторов – Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков (страница 60)

Она немного понимает по-немецки и уже довольно хорошо читает. Еще два месяца, и она сможет серьезно учиться. Это главная цель, к которой нужно стремиться, потому что она должна работать, и много работать.

Она ненавидит здесь еще одну маленькую девочку, вот ее самая большая претензия. Что еще можно сказать о детях, великий Боже! […]

Исполняй свой долг по отношению к ней, Леонор, но никогда не преувеличивай свои чувства к ней.

Пойми, особенно во время переговоров со своим мужем, что он всегда может причинить больше вреда ребенку, если ты не уступишь его намерениям – до тех пор, пока они будут честными. Через несколько лет эта опасность минует, потому что в пятнадцать лет она сможет всё понять. Это уже будет женщина.

Кстати, спроси у адвоката, можешь ли ты оформить бумагу, по которой ты должна крупную сумму, например, графине Дрексель или графине Оппенгейм, чтобы деньги скопились в их руках и муж больше не имел на них права. К примеру, ты могла взять в долг, подлежащий выплате в течение одного года и т. д. переводным векселем.

Это серьезно. Попроси их лучше, как будто ты уже это сделала, и если эти дуры не захотят тебе помочь – ты найдешь кого-нибудь в России – кн.[ягиню] В.[олконскую] или кого-нибудь еще наверняка.

Тогда можно было бы с первого раза доказать мужу, что ему не на что надеяться.

Однако я считаю, что бумагу следовало бы написать до начала переговоров. Поговори обо всем этом с адвокатом – это очень серьезно – тебе не нужно говорить ему, сколько ты должна. Ты можешь задолжать нескольким людям сотни миллионов франков.

Я боюсь, что тебя могут обобрать, поэтому, прежде всего, – осторожность и разум.

Дай ему немного сейчас и пообещай, если всё будет нормально, и у тебя будут хорошо идти дела, добавить еще через пять лет и, самое главное, если он оставит тебя и твою дочь в покое на это время.

Через пять лет пообещай, что пришлешь ему дочь. Он умен, поэтому поймет свою выгоду.

Ты немного опоздала, потому что с каждым днем, с твоей известностью, его претензии могут возрастать.

Мое сердце с тобой во всем этом. Дай мне свою руку, моя милая подруга, мой хороший друг, и верь, что каждая капля моей крови – твоя.

Я несколько раз поцеловал твою дочку, думая, что чувствую твой лоб – и она тоже очень красивая и очень умная.

Да хранит тебя Бог, Леонор! Не слишком уступай мужу, потому что тогда будет только хуже.

У тебя всё еще ничего нет, не забывай об этом, потому что малейшая болезнь может унести всё через несколько месяцев.

Я считаю совершенно ненужным встречаться с ним.

Возьми Гуальдо, возьми адвоката. Зачем встречаться с ним самим? Не понимаю.

Не проявляй ни малейшего рвения и скажи, что у тебя ничего нет, потому что ты многим должна, и что твое здоровье настолько ненадежно, что не исключено, что ты вообще ничего не сможешь дать.

В качестве последнего средства ты сможешь получать деньги каждый вечер и отправлять их всегда кому-то, вместо того, чтобы оставлять их в руках Буффи, пока они не превратятся в сумму, о которой все узнают. Это всё идеи, но какие из них будут практичными, ты увидишь сама.

Кстати, уничтожь ту бумагу, которая у тебя есть от меня, ты понимаешь. Я знаю, сколько я тебе еще должен – не должно случиться так, чтобы это случайно попало в руки какого-нибудь дурака.

Я пришлю тебе конверты со своим адресом в Милане, чтобы твой почерк не узнали. Никогда не подписывай. Всегда отправляй письма сама. Я буду Огюстом Дюпюи[445], до востребования, Венеция. Как только я получу твое письмо, я уеду. Если ты скажешь мне поехать в Венецию, не увидевшись с тобой, напиши мне туда на этот адрес. До свидания. [без подписи]

[18.10.1891; Дрезден – Милан]

[…] Давай поговорим о делах. Я скажу тебе, что с тех пор, как я в Дрездене, у меня в голове только две мысли: твое здоровье и твой муж.

Я больше не сплю, целыми ночами думаю о советах, которые мог бы дать тебе. Но когда ты далеко – это сложно. Давай поговорим прежде о здоровье и делах.

Я серьезно прошу тебя просчитать каждую сделку. 20000 франков и большая часть твоего здоровья – это плохая сделка, ее следовало ожидать. С твоим здоровьем ты можешь позволить себе только легкие для тебя вещи, без этого ты теряешь свой главный капитал — свою натуру, свое лицо, всё. Я писал тебе, чтобы ты держала выше планку с Джа.[козой] потому что предполагал, что пьеса не будет выдающейся. Я прочитал первый акт и подумал, что это был Александр Дюма-отец за вычетом огромного таланта его диалога. И потом, заканчивать пьесу сценой с женщиной, идущей на эшафот, плохо, потому что на самом деле низкая публика наверняка пошла бы на место казни – и перед этой сценой все твои лучшие драматические моменты – ничто, и теряются перед мыслью, окутывающей мелочный мозг толпы: «Вот, вот… топор, который отделит голову от тела…как будет течь кровь, как это будет выглядеть». И т. д., и т. д… Для зрителей такого жанра занавес опускается как раз в тот момент, когда начинается самое интересное, и они выходят недовольными. У итальянцев не так много… это правда – но у них еще меньше вкуса – вот что их убивает. В ваших писателях и в итальянском народе слишком мало расы.

Господа были богатыми купцами. У рыцарей было меньше сил, чем у священников. Вкус покупали, копировали, заказывали и привозили иностранцы. Гондольер был слишком большим господином, а господин – слишком большим гондольером. Люди жили бедно всё время и роскошествовали только по праздникам.

Утонченная женщина не могла развиваться, а без утонченной женщины – какой вкус можно создать? Ментенон, Рекамье и целый легион других – Вольтеры как мужчины, Людовики XIV как короли – вот создания той определенной утонченности ума, языка и даже чувств, которые мы находим в героях и героинях «Комеди Франсез». В Италии герои Ферравиллы, Галлины[446]и даже Гольдони блистают всем, но уж точно не изяществом.

Я не знаю более утонченной пьесы, чем «Мандрагора»[447]. Если сравнивать грубо, я бы сказал, что, вероятно, «Графиня де Шаллан» как тип – не такая прекрасная… как Маргарита Готье, если хочешь. В этом сила французов – и именно этой тонкостью, возможно, глупой, ложной, преувеличенной, они владеют умами масс, ибо эти умы столь же глупы, ложны и преувеличены, но все массы подчиняются универсальному закону: стремятся стать тоньше. Вкус — это всего лишь штурвал, который направляет разум в его стремлении к изысканному – и вкус хорош, когда его руководящий принцип – устранять лишнее и подчиняться законам природы. Только тогда человек прогрессирует в «причинах бытия» – а не в неясности или пустоте. Я уверен, что пьеса Джак[озы]… полна лишнего. Ты говоришь: «Есть идеи, идеи, идеи, но нет великой – твердой, непоколебимой – абсолютной линии красоты: именно абсолют в искусстве имеет единственный смысл существования…»

Нет абсолюта, Леонор, ни в искусстве, нигде. Всё относительно, но это заведет нас слишком далеко… на сегодня хватит об этом, потому что мне еще нужно с тобой поговорить.

Так что нет смысла тратить свои силы и деньги на небезопасные вещи в качестве премьеры. […]

Твой муж.

Скажи мне одну вещь. Есть ли какой-нибудь способ с твоей стороны добиться разрыва отношений? Годы разлуки, дочь, о которой он не заботился и т. д. и т. д… этого ведь достаточно, чтобы потребовать разрыва?

Или же всего этого недостаточно, и его нужно купить или купить хотя бы его согласие.

В первом случае я больше ничего не спрашиваю – всё сказано, это дело адвоката. Я только не понимаю, почему мы теряем всё это время. Это непростительно – если это выполнимо, а мы этого не делаем. Во втором случае – может быть только две возможности. Он будет довольствоваться малым – или слишком большим. Если он довольствуется малым – всё кончено, basta.

Но если его условия велики, что ты будешь делать? Откажись. Да, категорически откажись. Любой ценой – даже с риском того, что придется прятать от него каждый пенни, даже с риском не заработать ни цента – если он всё еще сможет их взять.

Именно этот момент тебе абсолютно необходимо прояснить.

Ты должна знать, какой практический способ может использовать муж, чтобы получать деньги, которые зарабатывает его жена.

Может ли он, например, контролировать заработки, может ли он войти к тебе в комнату и взломать замки. Может ли он повсюду следовать за тобой и поручить полиции преследовать тебя, или же он может сделать всё это только после того, как подаст иск, в котором докажет, что ты спрятала или что ты прячешь те или иные деньги, на которые у него есть права.

Имеет ли он, например, право забрать у тебя деньги, если ты докажешь, что у тебя есть долги, которые нужно оплатить?

Если он не имеет на это права, то, по-моему, всё просто.

Ты можешь написать расписку кому-нибудь очень надежному, например, своему другу Гуальдо, или Дрексель, или княгине Волконской, что ты должна им юо или 200 тысяч франков… Все, что я тебе говорю, может быть глупо – я не знаю ваших законов…

Еще одна вещь, которая в любом случае кажется мне очень серьезной: всегда забирать деньги у Буффи и пересылать их кому захочешь. […] Идешь к крупному банкиру, просишь выписать тебе чек на указанную сумму на имя Гуальдо, графа Дрекселя или княгини Волконской. Берешь этот чек, вкладываешь его в письмо и отправляешь заказным письмом куда хочешь, написав в письме примерно следующее: