Коллектив авторов – Красная Эстония. Свобода – наша реликвия (страница 53)

Идти старший приказал мне. Горел, конечно, желанием остаться, но приказ есть приказ. В тот момент, тогда часовой задержал меня на опушке и потребовал пароль, позади раздались выстрелы и крепкая эстонская брань. Едва я успел все объяснить начальнику караула, как послышался приближавшийся топот копыт. Вскоре на фоне белого снега можно было различить двое саней, на которых шестерка наших разведчиков везла пленных – четверых вражеских разведчиков, все сыпавших ругательствами.

Пленных мы сначала доставили в штаб батальона. Но командир приказал вести их дальше, в штаб полка в мызу Миссо.

Три дня спустя, т. е. 10–11 февраля, развернулись серьезные боевые действия. Началось с того, что на участке нашего первого батальона на опушке леса появилась небольшая вражеская группа, явно разведчики. Ее обратили в бегство. Преследуя противника, наш батальон продвинулся вперед на 5–6 километров. Мы вновь побывали в деревне Преэкса. В наступление перешли и другие батальоны. Было освобождено несколько деревень.

Перед нами предстали следы зверств белогвардейцы. Белые убили многих людей, близкие которых сражались в рядах Красной Армии, а также тех, у кого кто-либо из семьи эвакуировался в Советскую Россию.

Ненависть наших бойцов к белогвардейцам возросла еще больше.

В результате наступления наш батальон к 20 февраля вышел к подножию Мунамяги. Я обратился с просьбой к командиру назначить меня и моего молодого боевого товарища, нарвского парня, в разведку, чтобы одновременно разглядеть поближе самую высокую гору в Прибалтике. Командир согласился, но напомнил об осторожности, так как частично Мунамяги все еще владел неприятель. Мы должны были двигаться в сторону Вана-Казаритса.

Но, к сожалению, из этого ничего не вышло. Едва мы прошли пару километров, как нашу разведгруппу отозвали обратно в роту. Началось общее отступление. Что произошло? Мы же одерживали до сих пор победу за победой! Стало ходить много тревожных слухов, даже предполагалось предательство.

Мы не остановились и у Миссо. Только под Мариенбургом узнали, что наши соседи сдали этот город белым. Чтобы не оказаться в кольце окружения, нам пришлось отступить.

К 1 марта наши войска вновь овладели Мариенбургом. В атаке участвовал и наш полк. Примерно через неделю мы снова вышли на шоссе Псков – Рига и ворвались в Хаанья. Но теперь пришлось вести ожесточенные бои за знакомые деревни Тика, Пынни, Тсийстре и другие. Некоторые деревни неоднократно переходили из рук в руки. В середине марта стало известно, что другие полки эстонских красных стрелков освободили Печоры. Вырусцы надеялись вскоре войти освободителями в свой родной город. Все горели желанием окончательно разбить врага и вернуться к своим семьям, к мирному труду.

В результате мартовских боев 1919 года мы опять вышли в район Мунамяги, на этот раз чуть правее прежнего участка. Нашему батальону приходилось вести бои и самостоятельно. Нередко нас посылали на разные участки фронта ликвидировать прорыв.

Солдатская жизнь была тяжелой и изматывающей. Выкапывали в снегу углубления, чтобы укрыться от пронизывающего ветра. С наступлением весны приходилось брести через болота и грязь, нередко промокнув до нитки. Изредка можно было разводить костер, чтобы хоть немного обсушиться и обогреться. Терзали паразиты, мучил голод. Часто приходилось довольствоваться только кусочком хлеба. Когда становилось совсем невмоготу, у командиров находилось для нас ободряющее слово. Не забудутся наш первый командир роты Рудольф Кухи, его помощник Александр Пало, взводные Иоханнес Арон, Александр Тедер, братья Эрмель, молодой командир Александр Якобсон и другие.

Всеобщим уважением пользовались командир полка Адольф Мянникокс, комиссар Михаил Кульбах и наш батальонный командир Юхан Эверт.

Полк впоследствии приумножил свою боевую славу на Южном фронте под командованием одного из первых организаторов эстонских воинских частей Карла Кангера и пронес свои боевые знамена до берегов Азовского и Черного морей.

30 июля 1919 года я был ранен в бою за город Остров Псковской губернии. Утром командир роты приказал мне помочь ротному писарю. Но когда я услышал, что собираются выслать разведку, захотелось пойти вместе с разведчиками. После оборонительных боев все рвались в наступление. Таким образом я и пристроился к разведчикам вопреки приказу ротного.

Вышли в путь затемно. Пройдя с километр, разбились на маленькие группы и продвигались дальше перебежками от дерева к дереву, от камня к камню. Достигнув опушки леса, на расстоянии примерно пятисот метров увидели деревню. По имевшимся сведениям, она вчера находилась в руках белогвардейцев. Нам предстояло выяснить, какая обстановка там сейчас.

Мы поползли к деревне. Где-то бухнуло орудие. Снаряд разорвался довольно близко. Подняв головы, увидели между домами трех всадников. Кто такие? Убедились, что враг стрелял именно по ним, следовательно, должны быть наши. Как потом и оказалось, это была артиллерийская разведка, пытавшаяся выявить огневые позиции белых. Вражеская артиллерия выпустила еще несколько снарядов, разорвавшихся неподалеку. Один из них осыпал нас комьями земли и картофелем.

В первом доме хозяева подтвердили, что белогвардейцев в деревне нет, они якобы в километре отсюда. Там окопы, пулеметы, пушки. Порой сюда заходят их патрули. Сегодня поутру двое солдат приходили, хвалились, что через пару дней начнут красных бить. Больше всех знал маленький сын хозяев дома. Он с жаром рассказывал, где находятся вражеские окопы, сколько у беляков пулеметов и орудий и где они расположены.

Подали сигнал командиру, что врага нет, а сами на другом краю деревни установили наблюдение за неприятелем. Прибывший командир уточнил нашу задачу. Вскоре из леса вышел батальон. Началась подготовка к наступлению.

Мне приказали влезть на крышу амбара и вести наблюдение. Отсюда сверху все хорошо просматривалось. Сразу же заметил на стороне врага двуколку, запряженную серой лошадью. Она двигалась вдоль окопов и сидевший в двуколке человек сваливал время от времени на землю какие-то ящики. Солдаты подбирали их и волокли в окопы. Ясно – боеприпасы!

Сообщил обо всем увиденном командиру.

В то же мгновение поблизости бухнуло орудие. От прямого попадания двуколка разлетелась в щепки, только лошадь чудом осталась цела и понеслась в сторону деревни. Наши артиллеристы этим не ограничились. В окопы врага посыпался град снарядов. Белогвардейцы в панике заметались.

Заговорили вражеские орудия, стараясь нащупать наши огневые позиции. И тогда рвануло где-то очень близко. Почувствовал сильный удар в бок.

Быстро осмотрел себя. Ничего особенного не заметил. Снова схватил бинокль и продолжал наблюдение. Неожиданно бинокль выпал из рук, по телу разлилась какая-то слабость, в боку будто сверло поворачивали. И теперь я увидел, что из правого бока над бедром торчит зазубренный кусок металла. Осколок, пробив насквозь ремень и одежду, вонзился в тело.

Мне приказали спуститься с крыши. Прибежал ротный фельдшер Карл Эрмель. Он оказал мне первую помощь, и меня эвакуировали с поля боя. Боевые товарищи пожелали скорого выздоровления и возвращения в полк.

Но сложилось так, что после лечения я больше не встретился со своими однополчанами.

До полкового лазарета было километров 10–12. В дороге сильно трясло и это причиняло мне нестерпимую боль. Поэтому я время от времени просил останавливать повозку. Наконец все же добрались до места.

В лазарете, на глинобитном полу, было куда терпимей лежать. Еще лучше стало, когда врач разрезал бинты. Живот изрядно припух, а врезавшаяся в тело повязка усиливала боль.

На третий или четвертый день меня отправили дальше – в латышский поезд-госпиталь. Спустя неделю я уже лежал в ржевской больнице. Врачи очень удивлялись, когда ежедневно извлекали из раны кусочки соломинок. Осколок снаряда пробил соломенную крышу амбара и занес стебельки соломы в рану. Потому она долго и не заживала.

Через два месяца меня выписали из больницы. Вместе с другими выздоравливающими мой путь лежал в Кострому. Поселились мы в казарме и выполняли различные работы. Хорошо запомнился первый обед. На нескольких человек выдали одну миску картофельного пюре. Я тоже запустил деревянную солдатскую ложку в пюре, но в рот положить не смог – было слишком горячее. Пока дул на ложку, миска уже опустела. Надо быть активнее, учили товарищи. Примерно через неделю я привык глотать обжигающую пищу.

В общем питались мы очень плохо, но почти никто не роптал. Понимали, что страна в тяжелом положении, и хотели как можно быстрее уехать на фронт бить врага.

Однажды, во время возки дров, я встретил земляка из 1-го Эстонского красного кавалерийского полка. Так как его вскоре должны были выписать, решил и я добиваться разрешения направиться вместе с ним в кавалерийский полк. Вначале командование отказало, так как рана моя еще как следует не зажила, но после долгих упрашиваний дало согласие.

Документы оформлены, и мы пустились в путь. В штабе полка после беседы с его начальником меня проводили к командиру полка А. Сорксеппу.

– Товарищ командир полка, прошу вашего разрешения принять меня на службу во вверенный вам полк, – доложил я.

– Как звать?

– Ару, Карл.