Коллектив авторов – Красная Эстония. Свобода – наша реликвия (страница 47)

– Давай-ка, Карла, твою торбу, положу вам с Михкелем вместе. Зачем вам два мешка таскать?

С тех пор нашу совместную торбу пастушата стали принимать на общий «стол».

Видимо, Михкель рассказал матери о моей отвергнутой провизии, и она стала давать нам пищу на двоих. Содержимое же моей торбы она вываливала свинье в корыто. Забегая вперед, скажу, что встретившись через 30 с лишним лет с Михкелем, мне доставило большое удовольствие вспомнить прошлое, от души отблагодарить его и его покойную мать за доброе сердце и подарить ему свою книгу.

Время летело быстро. Наступила осень.

За день до начала занятий в школе хозяин разбудил меня чуть свет. Сказал, что едет в волостную управу и заодно подвезет меня. Доехав до места, где начиналась дорога на хутор Вийдасе, хозяин остановил лошадь, сгрузил на обочину полмешка муки.

– Возьми, вот деньги тоже.

Сам поспешно влез на телегу и поехал дальше.

Слезы заволокли глаза от обиды. Сел я на мешок и, предавшись грустным мыслям, задремал. Проснувшись, увидел перед собой отца. Наверное, ему сообщили обо мне прохожие.

Я снова принялся реветь.

– Не плачь, – успокаивал отец. – В жизни еще много повидаешь горя и нищеты. Ежели каждый раз плакать, слез не хватит. Слезы, сынок, не помогут. Подрастешь – поймешь…

Эти слова я запомнил навсегда.

Хозяин обманул меня еще и в том, что не сделал обещанную обувь. В школу иди хоть босиком! Отцу ничего другого не оставалось, как взять у брата, конюха Адо, кусок кожи в долг и за одну ночь смастерить мне лапти.

Еще трижды в Юрьев день я уходил из дому зарабатывать нелегкий хлеб пастушонка: один раз к прежнему хозяину в Ванакубья, затем дважды к леснику в Мадиссааре. Работать там заставляли не так много и жизнь казалась чуть легче.

Название нашей школы звучало так: двуклассная пятилетняя министерская школа. Классных комнат имелось только две: в одной занимались дети первого и второго года обучения, в другой – остальные. Кроме классов в одном конце дома находились жилые комнаты учителя и спальня девочек, а в другом конце – спальня мальчиков, столовая и квартира заведующего Раедорфа.

Школа от моего дома отстояла в полтора верстах. Зимой приходилось с трудом пробираться через сугробы, да еще в темное время. Чтобы дети не заблудились, сторож волостной управы (исполнявший одновременно обязанности школьного служителя) ставил на окно в школе зажженную лампу, на свет которой как на маяк мы и брели, увязая в снегу, прямо через мызные поля.

Порядок в школе существовал суровый. За малейшую шалость били линейкой или таскали за волосы, да так, что слезы брызгали из глаз. Законом подобные меры наказания, конечно, не допускались, однако, чтобы воспитать в нас уважение к существовавшему строю и послушание, их все же применяли.

Для чего ученикам нужны волосы, пальцы и уши, – об этом нам не раз давали понять господа школьные наставники Раедорф и Массо. И хотя первый из них был учителем «закона божьего», это не мешало ему бить железным прутом по моей ладони до тех пор, пока та не вздувалась.

Однажды в пургу я остался ночевать в школе и вместе с интернатскими детьми стал готовить уроки. Случайно моя ручка упала и закатилась под переднюю парту. Я полез за ней, ненароком толкнув сидевшую на парте девочку. Та подняла визг. В этот момент дверь распахнулась. Учитель Кийндок влетел в класс, подошел к визжавшей и рявкнул:

– Чего орешь и мешаешь другим заниматься?

Теперь зафыркали остальные. Конечно, учитель понял, что главный виновник где-то в ином месте. Заглянул под парту. И, не спросив, зачем я туда залез, схватил меня за ухо и начал вытаскивать. Я старался приподняться на цыпочки, но все равно губы кривились от боли. Так Кийндок дотащил меня до двери и вытолкнул в коридор, где я должен был стоять до тех пор, пока не придет время ложиться спать.

В спальне разгорелась «подушечная» война. В пылу возни мы подняли такой шум, что его услышали в комнатах заведующего школой Раедорфа. Оттуда раздались шаги. У мальчиков тут же возникла озорная мысль: как только учитель просунет голову в спальню, швырнуть в дверь подушкой. Мое спальное место находилось против двери, поэтому и осуществить задуманное предстояло мне. В целях «маскировки» война продолжалась, а подушка как бы случайно должна попасть в дверь.

Ждать долго не пришлось. Дверь открылась, и я тотчас запустил в нее две подушки.

Раздался грохот, а затем послышались удаляющиеся шаги. Мы притаились как мыши, натянув одеяла на голову. Немного погодя, шаги снова стали приближаться. С лампой в руках вошел Раедорф.

Начался допрос. Ответ следовал один и тот же – в комнате было темно, и никто ничего не видел. Под конец заведующий школой спросил одного мальчугана первого года обучения. Тот принялся громогласно объяснять, что бросить подушку в дверь велено было нукискому Карле. Заведующий школой удивился:

– Откуда он взялся? Где он?

Я попался, и мне крепко досталось.

Но мне нравилось ходить в школу, нравилось учиться. Учебники прочитывал от корки до корки уже в первые недели школьных занятий. Однако такое рвение имело свою оборотную сторону: задаваемые уроки были не новы для меня, и я начинал скучать, особенно в последние годы. Ведь дети третьего, четвертого и пятого года обучения сидели в одном помещении и поэтому три года подряд приходилось слушать одно и то же. Беспокойному духу юности это со временем надоело, и незаметно для себя я стал участвовать в разных озорствах.

Однажды во время летних каникул, отнеся по просьбе матери в поле еду для отца, я взялся за плуг и вспахал две длинные борозды. Отец не стал меня хвалить, а сказал:

– Я не хочу, чтобы ты марал руки в мызной земле. Нужно учиться, изо всех сил учиться, не то под бременем невежества согнешься, да так и будешь всю жизнь гнуть спину на баронов и других господ.

Я не уловил тогда мысли отца: каким образом знания могут избавить от работы на господ?

Летом, накануне последнего учебного года, нас навестила сестра матери Анна с семьей. Тетин муж Юри (Георг) Юрман работал в Таллине в главных железнодорожных мастерских. На прогулке мать рассказывала сестре о своем житье-бытье и, между прочим, упомянула, что я все время хорошо учился, а теперь, мол, отбился от рук: в аттестате одни пятерки, а по поведению – четыре… Я мельком оглянулся. Юри с отцом шел чуть поодаль. Слышал ли он?

На обратном пути тетин муж подозвал меня к себе.

Взял мою детскую руку в свою сильную натруженную ладонь и как бы между делом поинтересовался, чем я занимаюсь и как идут в школе дела. Сперва я довольно резко ответил, что, небось, мать уже все рассказала. Юри на это не обратил внимания. Он говорил так доверительно и спокойно, что под конец я выложил все, что накопилось у меня на душе. Рассказал, как несправедливы учителя: нас, батрацких детей, бьют, а детей управляющего не наказывают вовсе. И учение уже не так увлекательно, как прежде. Поэтому, признался я застенчиво, озорничаю порой…

Юри разговаривал со мной как с равным, деловито и понятным языком. Под конец серьезно спросил, понял ли я его?

Да, многое стало доступным для моего детского сознания. Юри также подчеркнул уже сказанную отцом истину: учиться, что есть сил приобретать знаний. Теперь она становилась как бы зримее.

И еще одну истину понял я, что существует иного рода учеба с другими учителями, книгами и газетами…

Договорились, что после окончания школы родители отправят меня в Таллин, а Юрман устроит куда-нибудь на фабрику учиться ремеслу.

Этот разговор поставил передо мной определенную цель. За последний учебный год в аттестате стояли одни пятерки.

Весна 1914 года. Последние экзамены. Однажды в субботу, когда я возвращался из школы, меня обогнал велосипедист, показавшийся мне очень знакомым. Им оказался дядя Яан, мамин брат из Таллина. Он остановился и посадил меня тоже на велосипед.

Яан часто бывал у нас, и мы с ним отлично ладили. Я «краем уха» слышал: дядя посещал нас так часто потому, что где-то в наших краях будто бы у него есть невеста по имени Лийза… Яан поездом доезжал до Ристи, а затем катил на велосипеде 70 километров через Казари и Михкли.

Во время этого весеннего посещения у дяди состоялся деловой разговор с моей матерью. Вопрос касался моей дальнейшей судьбы. Поскольку отца не было дома, остановились на том, что мать позднее сообщит дяде о принятом решении.

Настал день, когда я получил свидетельство об окончании школы. Родителям надо было решать – что же дальше? Становилось ясным, что мне следует пойти куда-то работать, так как подошло время отдавать в школу сестру Марию, а на следующий год – и Леэни. О том, чтобы я продолжал учиться, не могло быть и речи, хотя отец желал этого. Но троих детей одновременно родители не могли посылать в школу.

Помнится, моя судьба решилась однажды утром. Я уже в течение месяца помогал пасти скот в Мадиссааре, когда мне велели поскорее возвращаться. Оставив хозяйского сына Кусти со стадом на пастбище, я помчался домой.

Мама надела новую юбку.

– Сейчас пойдем в Лихула покупать тебе ботинки, – сказала она торопливо.

Вскоре мы двинулись в путь.

Пройти надо было 17–18 километров.

Я ломал голову, зачем мне так срочно понадобились ботинки. Может, подарок ко дню рождения или по поводу окончания школы? Лишь спустя какое-то время мать сказала, что в воскресенье дядя Яан вновь побывал у нас, и тогда же решили отдать меня к нему в ученики. Дядя имел свою парикмахерскую, работа чистая и не тяжелая.