Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 66)
— На связи.
— Миномёты, я «200».
— Прощайте пацаны.
— Слава России!
Через несколько месяцев в госпитале, в Анапе, я случайно встретил Линкольна. С круглыми от удивления глазами он закричал:
— Гост! Ты же «200»! Тебя записали как погибшего! Я лично видел!
Выдохнув, он тискал меня, пока не убедился, что я точно живой.
Там же в госпитале мы нашли бойца нашего взвода Дуника, созвонились с Мистерией, Вкладчиком, Харей. Парни, узнав через несколь ко месяцев, что я жив, были несказанно рады.
Что же было дальше в тот декабрьский день под Бахмутом?
Уже теряя сознание и получив разрешение на эвакуацию, я в рацию слышал, что нам на помощь идёт группа Нордайса. В строю ещё оставался Шмакус, и рядом был Белый с одним целым бойцом. У них был пулемёт.
На подходе была пятёрка Нордайса. Метров 50 я прополз сам, дальше подхватила группа эвакуации. Вкладчик договорился с командованием 4 взвода, и меня выносили питерские.
5 километров по перепаханному зимнему полю.
На какой-то пиратской сетке, лицом вниз.
Их было человек 30.
Я не знаю никого из этих пацанов.
Но они меня вытащили и спасли жизнь.
За 5 километров они ни шагу не шли пешком, только бежали. По дороге менялись.
Снимали бронежилеты, разгрузки, каски и бросали в поле, так было легче.
Без единой остановки я был доставлен до машины эвакуации.
Что было дальше, не помню.
Через несколько дней проснулся в Луганском госпитале.
От Линкольна, Дуника, Вкладчика, Мистерии, Хари, Анапика (наш взводный доктор) я узнал о событиях того дня. Взвод штурмовал позицию противника 8 раз. Восьмым штурмом командовал Косой, наш банщик. Он был уже трижды ранен в предыдущих боях, и командир оставил его в деревне восстановиться после ранений.
В тот день взвод потерял 50 бойцов убитыми и ранеными за 8 штурмов.
Мы взяли позицию!
Дорога Бахмут-Соледар стала нашей.
МАРИУПОЛЬ. ВЕСНА
Александра Виграйзер, волонтёр, санитарка
…«Возвращение мирной жизни» — казённый штамп. Но иначе это коротко не описать.
Ещё в апреле, когда в Мариуполе стало спокойнее, первым знаком этого были торговцы и менялы — хлеб на редиску, таблетки на деньги.
Уже зашла гуманитарная помощь, и люди продавали ненужное, чтобы раздобыть более насущное. Вскоре открылся рынок, начали завозить продукты. В последних числах зацвела сирень — спустя неделю парни обломали все ветки выше человеческого роста — на букеты. Их подруги, улыбаясь, принимали цветы, брали кавалеров под руку. Таких пар, прогуливавшихся между полуразрушенных зданий под звуки разрывов, становилось с каждым днём всё больше. Они менялись. Когда стало легче с водой, девушки вымыли и распустили волосы, которые прятали прежде под платки и шапки. Одежда становилась всё чище, а потом и наряднее.
В апреле любой, кто шёл по улицам Мариуполя, был чем-то занят — тащил тележку с баклажками воды, рюкзак с гуманитаркой, торопился встать в очередь. Прохожий тех дней обязательно озабочен, сосредоточен. Потом стало больше гуляющих, а затем, уже ко Дню Победы, на улицы высыпали дети — носились, галдели, махали военным машинам и радостно верещали, когда те сигналили в ответ. Подходили к бойцам, не с просьбами, просто поболтать. Когда частью подмели мостовые — ребятня выкатила велики и самокаты. Всё ещё грохотало — по «Азовстали» работали артиллерия и авиация, в окрестностях завода шли бои.
Фото Дмитрия Плотникова.
Фото Дмитрия Плотникова.
Оседала пыль — серо-чёрная, маслянистая, висевшая в воздухе после боёв и пожаров. Раньше казалось, что она проникает везде, налипает на кожу и одежду, от которой потом и впрямь пахло копотью. В первых числах мая это чувство исчезло.
До последних дней город с закатом накрывала тьма. И небо над ним было самым ярким на свете. Таким глубоким, как не бывает даже над южным морем в жарких странах из детских книг. «Видно даже млечный путь», — сказал мне замкомбат, показывая наверх. Было и правда видно, а потом посыпались звёзды — осветительные «люстры». Кто-то из бойцов пошутил про «звёздное небо над Мариуполем и моральный закон». Я рассмеялась.
Это небо разом потерялось за светом окон, когда в части домов дали электричество чуть больше недели назад. Звёзды уступили место человеческим огням, за каждым из которых была жизнь. Светомаскировку никто не соблюдал, и в окна хотелось вглядываться — там ходили, ужинали, разговаривали, ругались.
Но даже ругань тут примета перемен.
Сёстры в больнице, куда я хожу, рассказывают, что, когда шли активные бои, все держались вместе, старались не мешать соседям и медикам, говорили тихо и почти не жаловались. Я этого застала только отголоски, с каждым днём люди вели себя всё больше «как люди» — злились, капризничали, требовали, скандалили, раздражались. Разговоры становились всё обыденнее — хирурги, зашивая пациента, обсуждали расписание недавно запущенных автобусов, сёстры в курилке судачили о ценах на молоко. Даже посечённый осколками больной (пошёл за дровами в подвал школы, откуда выбили «Азов», и сорвал растяжку) больше злился не на тех, кто растяжку поставил, а на болезненные уколы.
Четыре дня назад украинские военные, засевшие на «Азовстали», сложили оружие и сдались в плен. В городе стало тихо. И сквозь эту тишину проступила обычная городская жизнь — сегодня я впервые в Мариуполе услышала музыку. Проезжал мимо знакомый комвзвода — из открытых (и частично отсутствующих) окон его машины «Чиж» пел, что «жить так хочется, ребята, а вылезать уж мочи нет». Из гражданского «Рено», такого же побитого, обещали наступление «времён почище». Переговаривались прохожие, пожилой мужчина вслух отчитывал таксу, полезшую в мусорную кучу. В квартирах почти уцелевшей многоэтажки гремели посудой, отвечали на звонки, смеялись. За оконной рамой, в которой торчали осколки стекла, кто-то неуверенно играл на фортепиано «Белой акации гроздья душистые». Акация цвела поодаль.
От двух неглубоких могил рядом с ней, отмеченных самодельными, сколоченными из штакетника крестами, слышен был сладкий трупный запах.
Фото Дмитрия Плотникова.
Новороссия. Метафизика фронтира
Дарья Дугина, журналист, философ
Когда мы говорим о Новороссии, то очень часто упускаем осмысление того региона, в который мы сейчас приходим. Ведь вроде бы всё понятно. Зто абсолютно точно необходимое продвижение, это битва за наши идеалы и ценности. Но мы упускаем онтологический статус Новороссии, что она нам даёт. И не является ли она регионом, конструирующим центр нашей империи. Мой опыт посещения Донбасса показал мне совершенно отличную от типичного московского взгляда картину. Я увидела, что именно Новороссия даёт нам своеобразный урок, во многом формируя нынешнюю русскую идентичность. Именно оттуда идёт зов к национальному пробуждению, и нам необходимо осмыслить и прожить Новороссию.
После того как я вернулась из своего первого визита в Новороссию, передо мной встал вопрос: а где же, собственно, проходит граница между нами и ними? Где чёткая черта, способная разделить наше и не наше? В идеологическом плане прочертить её легко, мы можем чётко сказать, кто мы и кто они, легко описать нашу идеологию и идеологию противника. Но в остальном этот вопрос несколько сложнее. Сейчас глядя на Новороссию, нам сложно понять, где же она заканчивается. Карты и сводки Министерства обороны всегда запаздывают и не отражают реальной ситуации. Линия фронта флюидная и живая, и границы, по сути, нет. Поэтому термин «граница» не может адекватно отражать реальность, граница — это нечто статичное и закреплённое.
И я решила обратиться к понятию «фронтир».
Это понятие неразрывно связано с освоением американцами Дикого Запада. Его ввёл американский историк Фредерик Тернер. Тернер считал, что с помощью термина «граница» невозможно корректно описать процесс расширения империи. По его мнению, и американская демократия, и американское величие стали результатом столкновения с чем-то иным, что они возникли в пространстве, где сосуществуют англосаксонское и нечто чужое. Фронтирное существование стало идентичностью: европейские переселенцы приехали на новый континент и стали сталкиваться с чем-то диким и неосвоенным. И этот неосвоенный фронтир, эта постоянно меняющаяся граница, где были новые смыслы, новое толкование, новые странности, с которыми колонисты ранее не сталкивались, и сформировало американскую нацию.
Идея фронтира была характерна не только для американских учёных, но и для политиков. Америка ведь мыслит себя империей, то есть благом, которое распространяется по всему миру. Рональд Рейган поддерживал идею фронтира, он считал, что в ней заключена особенность, исключительность американской нации. Что американцы — это такие библейские посланцы, которые провозглашают божественную сверхмиссию. Идея американской империи, идея постоянного расширения находит отклик и сейчас. В современной американской политике религиозными идеями обосновывают продвижение США в мир неоконсерваторы. Они говорят о наличии у себя миссии, о том, что именно они «носители света», представители касты философов. И фронтир здесь необходим. Он свидетельство того, что американская империя жива.