Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 81)

Переплетенная с социальной историей, история понятий «занимается взаимоотношениями между длительностями, изменениями и новациями в значении и применении политических и социальных понятий, с одной стороны, и масштабной структурной трансформацией государства, общества и экономики, с другой» [Richter 1986: 610] (см. также: [Richter 1995: 10]). В основе Begriffsgeschichte лежит творческое напряжение между социальной реальностью и языком. Как объясняет это напряжение Козеллек, «реальность вполне может измениться до ее концептуализации. Так же и возникающие понятия могут вызвать к жизни новые реальности» [Koselleck 1978: 28–30]. Поэтому в центре внимания здесь оказывается диахроническое изучение таких процессов, как Demokratisierung (демократизация), Ideologiesierbarkeit (идеологизированность) и Politisierung (политизация) понятий. Конфликты, связанные с применением понятий, указывают на структурные изменения в политике и обществе. Поскольку язык конститутивен для нашего «горизонта», нашего «поля зрения, включающего все то, что может быть увидено с конкретной точки обзора» [Gadamer 1975: 269], понятия тоже формируют политические и социальные изменения [Koselleck 1978: 29; Richter 1990: 41]. Изучение языка как агента и индикатора структурного изменения является определяющим моментом Begriffsgeschichte.

Основываясь на изначальной лингвистичности и социальности человеческих существ, Begriffsgeschichte осуществила важнейшую инновацию в немецком изучении истории. Снятая с хайдеггерианских высот, она оказалась связана с социальной историей. Следствием этого стал великий отход от традиционной истории идей, какой ее предложил Фридрих Майнеке, Geistesgeschichte которого концентрировалась на вечной мудрости бесконечных идей. В то же самое время Begriffsgeschichte стала спасением для интеллектуальной истории, которая была почти полностью захвачена социальными историками из Билефельда и прочих мест, жаждавшими жесткой версии исторической социальной науки, historische Sozialwissenschaft.

В те же самые десятилетия, когда происходило формирование Begriffsgeschichte, появился и новый, «кембриджский» подход к истории политической мысли, представленный в работах Джона Покока и Квентина Скиннера. Подобно Begriffsgeschichte, развитие истории политических языков началось с отказа от доминирующих «ортодоксий» в истории идей. В классической статье «Значение и понимание в истории идей» Скиннер одновременно отвергает как «текстуализм», утверждающий, что текст «сам в себе содержит единственный ключ к своему пониманию», так и «контекстуализм», настаивающий, что именно контекст, образованный религиозными, политическими и экономическими факторами, определяет значение любого данного текста [Skinner 1988b: 29][392]. Сходясь в необходимости отказа от старой истории идей, какой ее практикуют Майнеке и Лавджой, Begriffsgeschichte и новый кембриджский подход весьма различались по своим философским основаниям. В то время как Begriffsgeschichte развивалась в горизонтах немецкой традиции историографии и герменевтики, история политических языков вела происхождение от англосаксонских традиций Коллингвуда, философии языка и теории речевых актов Дж. Остина. Так, Скиннер отвергает текстуализм, поскольку последний не признает историческую лингвистичность текстов. Вдохновляясь Остином и Витгенштейном, он утверждает, что текст является воплощением определенного использования языка определенным актором в определенное время.

Со своей стороны, «контекстуализм» не видит, что объяснение того, почему автор написал текст, не равно пониманию самого текста[393]. Таким образом, если текстуализм игнорирует историчность человеческого действия, то контекстуализм неверно понимает отношения между текстом и контекстом или создает неправильное представление о них. Если цель в том, чтобы «восстановить историческую идентичность» текстов, тогда «герменевтический» проект в интеллектуальной истории должен руководствоваться тем, что Скиннер называл «историческим и интертекстуальным подходом» [Skinner 1988a: 232][394].

Пытаясь создать такой подход, который учитывает как историчность текстов, так и отношения между текстом и контекстом, Покок и Скиннер подчеркивают важность лингвистического и интертекстуального контекста. Принципиальным исходным пунктом их подходов является признание того, что каждый политический автор должен, по выражению Покока, использующего терминологию Соссюра, рассматриваться как «живущий во вселенной langues, которые придают смысл тем paroles, что он в них реализует» [Pocock 1985: 5][395]. Важно признать нормативный характер langues, языков, используемых в политическом дискурсе. Согласно Пококу, langues «будут приводить в действие определенную силу, которую можно назвать парадигматической <…> – т. е. каждый язык будет избирательно представлять информацию как релевантную для проведения и характера политики и будет способствовать определению политических проблем и ценностей именно таким, а не каким-либо другим способом» [Pocock 1985: 8]. Политические теоретики – и другие славные люди – живут внутри нормативного словаря политических языков. Политические акторы выполняют речевые акты внутри лингвистического и интеллектуального контекста своих нормативных словарей. Отношение между языком и речевым актом, между langue и parole следует рассматривать в категориях дуальности. С одной стороны, нормативный словарь позволяет индивидам структурировать и интерпретировать мир, в котором они живут, как в эмпирическом, так и в нормативном отношении; он позволяет им наделять смыслом и оценивать меняющийся мир вокруг них. Так производятся индивидуальные речевые акты, которые, с другой стороны, воспроизводят или трансформируют нормативный словарь в целом и один или более политических языков в частности. Изучение политических идей в очень большой степени оказывается сфокусированным на «ходах», которые акторы совершают внутри политических языков, на том, как они поддерживают, отвергают, разрабатывают или игнорируют «расхожие допущения и конвенции политической дискуссии» [Skinner 1978, 1: xiii; Скиннер 2018, 1: 14], или, иначе говоря, на том, как акторы принимают, модифицируют и производят новации в политических языках. История политической мысли становится историей continua политического дискурса [Pocock 1985: 28].

Как указывает Иен Хемпшер-Монк [Hampsher-Monk 1998], одно из главных достоинств новой истории политических языков состоит в том, что вместо структур и процессов, проходящих сквозь Begriffsgeschichte, она в качестве главного двигателя истории выводит на первый план человеческое поведение. История – это история творческих индивидов, тех, кто трансформирует политический язык и тем самым политику и чья лингвистичность подчеркивается у всех представителей англоязычного подхода. Однако, сосредоточивая внимание на том, «как совершать действия при помощи слов», придавая особое значение витгенштейновским языковым играм как «дому бытия», англоязычные теоретики рискуют оказаться в положении тех философов, которых в «Похвале Глупости» Эразма описывает сама Глупость. Говоря ее словами, эти теоретики языка, будучи захвачены «сущностями» и «особливостями» языковых игр, «не замечают ям и камней у себя под ногами» [Эразм Роттердамский 1960: 70]. И в этом отношении тем, кто хочет изучать «идеи в контексте», требуется быть внимательным к творческому напряжению между языком и обществом, как его понимает Козеллек и подчеркивает Ханс Эрих Бёдекер [Bödeker 1998].

В то же время онтологическое различие между языком и обществом, которое лежит в основании Begriffsgeschichte, является глубоко проблематичным. Согласно Козеллеку, «язык и история не могут в своей целостности зависеть друг от друга» в силу «таких долингвистических, метаисторических условий человеческой истории, как время, граница между внутренним и внешним и иерархия». Когда неустойчивое разграничение между «внутренним» и «внешним» «отвердевает в бурных конфликтах между другом и врагом», когда иерархия «ведет к порабощению и постоянному подчинению», тогда, пишет Козеллек, «будут происходить события, или цепочки событий, или даже потоки событий, которые находятся за пределами языка». В то время как над немецкой историей нависает тень Холокоста, Козеллек утверждает, что «есть такие события, для которых у нас нет слов, которые оставляют нас немыми и на которые, вероятно, мы можем реагировать лишь в тишине» [Koselleck 1989: 652].

Источник, вдохновивший концепцию истории Козеллека, может быть найден в классических трудах Геродота и Фукидида. Ее лейтмотив происходит из Геродота: «…Есть много вещей, которые нельзя объяснить словами, но только делами. Но есть и другие, и их можно объяснить, но от этого не бывает какого-то хорошего результата» [Koselleck 1989: 653][396]. А превращая «напряжение между речью и действием в центральную методологическую ось» изучения истории, Козеллек следует Фукидиду [Koselleck 1989: 655]. В то же время он признает, что долингвистические условия человеческой истории и конфликты, которые они порождают, не только «схватываются человеком лингвистически», но и «социально преобразуются или политически регулируются посредством языка» [Koselleck 1989: 652]. Таким образом, как утверждает Иен Хемпшер-Монк, экстра– или долингвистичность политики и общества серьезным образом нуждаются в уточнении [Hampsher-Monk 1998]. Социальные структуры являются лингвистическими структурами; политическое действие является лингвистическим действием. Признать, что человек – социальное и коллективное существо, значит признать его лингвистическим существом. История языка включает в себя социальную и политическую историю.