Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 46)
В примере с Макиавелли одна из конвенций литературы, содержащей «советы государю», состоит в том, чтобы всегда советовать ему поступать добродетельно. Прочитывая совет Макиавелли в свете этой конвенции, мы можем понять, что именно он делает, предлагая его: он «оспаривает и отвергает общее место морали» [Skinner 1972: 145]. Поэтому, обобщенно говоря, такая техника позволяет историку или представителю социальных наук понять не только «аргументы» этих авторов, «но и вопросы, которые они поднимали и на которые старались найти ответ, а также в какой мере они принимали и приветствовали, оспаривали и отвергали или, возможно, полемически игнорировали расхожие допущения и конвенции политической дискуссии» [Skinner 1978, 1: xiii; Скиннер 2018, 1: 14]. Скиннер называет эту деятельность манипуляцией конвенциями сложившейся идеологии.
Скиннер высказал ряд утверждений об этом способе объяснения, первое из которых, как мы видели, состоит в том, что оно является элементом исторического значения текста: это то, что автор «имел в виду» при его написании. В свою очередь, если следовать Сёрлю и Грайсу, речь идет об эквиваленте одной из авторских интенций при написании текста [Skinner 1972: 142]. Во-вторых, означенная форма объяснения является некаузальной, поскольку представляет собой новое описание характеристики языкового действия в категориях идеологической позиции, а не в категориях независимо определяемых условий.
Я бы хотел ввести различие между идеологической позицией (point) или позициями текста, которые возникают в связи со сложившимися конвенциями, и идеологической позицией или позициями автора при его написании. Первое не обязательно то же самое, что второе, и для устранения разрыва между ними обычно требуется ряд исторических свидетельств. Скиннер эксплицитно осознает это различие, хотя иногда пишет так, как если бы эти смыслы совпадали [Skinner 1969: 33–35; 1972: 155; 1974a: 288–289].
Второй шаг
Второй вопрос, если его перефразировать в категориях первого шага, звучит так: что именно делает автор при манипулировании наличными идеологическими конвенциями? То есть, в нашем примере, какова позиция Макиавелли, с которой он оспаривает и отвергает издавна существующий политический совет? Первый вопрос ставится в отношении характера текста как идеологического маневра; второй касается характера идеологического маневра как маневра политического. Осуществление второго шага, соответственно, предполагает помещение текста в его практический контекст; им являются проблематизированная политическая деятельность или «значимые характеристики» общества, к которым обращается автор и реакцией на которые служит текст. Скиннер считает, что, предлагая свои ответы на вопросы, возникающие в ходе идеологических дебатов, политический теоретик реагирует на политические проблемы эпохи. Как он пишет об этом в своей оригинальной манере: «Я имею в виду, что политическая жизнь сама ставит главные проблемы для политического теоретика, придавая проблемный характер определенному спектру вопросов и превращая в главный предмет дебатов соответствующий спектр ответов» [Skinner 1978, 1: xi]. Поэтому политическая теория, как сказали бы Аристотель и Маркс, является частью политики, а вопросы, которые она рассматривает, – следствиями политического действия.
Если вернуться к нашему примеру, то практический контекст – это крах Флорентийской республики в 1512 году, разобщенность североитальянских городов-государств, присутствие в Италии относительно больших французской и испанской армий, а в то же время, по стечению обстоятельств, – сильный правитель из рода Медичи во Флоренции при столь же сильном папе из этой же семьи в Риме. Таким образом, по мнению Макиавелли, для семьи Медичи существовала возможность объединить Северную Италию, изгнать французских и испанских варваров и даже заложить фундамент для возрождения Римской республики. Однако тот вид деятельности, который Макиавелли считал необходимым для успеха, – расчетливое насилие, ложь и обман – был «порочным», совершенно неоправданным и нелегитимным в виду общераспространенного убеждения, что государь должен всегда поступать добродетельно. Поэтому, коль скоро Макиавелли собирался убедить правителя и гуманистическую элиту в том, что эта деятельность является не только необходимой, но и оправданной, он должен был переформулировать ее в морально нейтральных или даже в хвалебных терминах. Препятствием здесь была конвенция, запрещающая государю любые порочные поступки, а значит, ему было необходимо оспорить и отвергнуть ее, чтобы утвердить свою политическую позицию, извиняющую и одобряющую деятельность такого рода со стороны государя. Манипулируя идеологическими конвенциями, он пытался оправдать и тем самым представить легитимной предосудительную политическую деятельность [Skinner 1978, 1: 113–139].
Этого беглого наброска достаточно для иллюстрации методологического положения Скиннера. Поскольку политическая идеология репрезентирует политическое действие (институции, практики и т. д.), изменить ряд идеологических конвенций значит изменить способ, которым репрезентируется нечто в этом политическом действии. Конвенции, с которыми осуществляется манипуляция, переописывают политическое действие и по-новому его характеризуют. Поэтому второй шаг состоит в том, чтобы сравнить, как значимое политическое действие передается идеологическими конвенциями и как оно переиначивается с помощью манипуляции этими конвенциями в данном тексте. Новая характеристика будет ключом к политической позиции текста.
Позвольте мне предложить еще один пример, чтобы пояснить первый и второй шаги. Итак, во-первых, Бартоло, теоретик-юрист начала XIV века, хорошо известен в истории права и политики тем, что поставил под вопрос главную конвенцию школы римского права глоссаторов, согласно которой факты всегда необходимо приводить в соответствие с правом, поскольку право – римское право – являет собой неизменный стандарт. В 1320‐х годах Бартоло перевернул эту конвенцию и стал утверждать, что, когда право и факты вступают в конфликт, необходимо изменить право, дабы оно соответствовало новым фактам, – тем самым заложив методологическое основание для постглоссаторного изучения права. Во-вторых, фактами, о которых идет речь, де-факто оказывается независимость коммун Северной Италии от Священной Римской империи, а правом – римское право, основываясь на котором можно было утверждать, что нынешний император простирает свою власть (imperium) над Северной Италией. Таким образом, переиначивая глоссаторную конвенцию, Бартоло делегитимирует имперские претензии и обосновывает войны коммун за де-юре независимость от императора, в то время как аргументы его оппонентов служат тому, чтобы легитимировать имперские претензии. Бартоло, как заключает Скиннер, «определенно намеревался реинтерпретировать римский гражданский кодекс таким образом, чтобы коммуны Ломбардии и Тосканы могли защищать свою свободу, как с помощью риторики, так и с помощью права» [Skinner 1978, 1: 9; Скиннер 2018, 1: 32]. Подобно тому как, не поместив тексты Бартоло в лингвистический контекст юридических сочинений XIII и начала XIV века, невозможно представить, что он делает идеологически, точно так же невозможно понять и то, что он делает политически, не поместив этот идеологический жест в практический контекст войн, которые коммуны вели против империи за свою независимость.
Применительно ко второму шагу возникает то же самое разграничение, что и в случае шага первого. Из того, что текст внутри своего практического контекста отстаивает политическую позицию, необязательно следует, что именно это и делал автор, когда его писал. Данный вывод требуется подкрепить рядом разнообразных исторических свидетельств. «Государь» служит легитимации порочного правителя, но из этого необязательно следует, что такова была политическая позиция Макиавелли при создании трактата. Поэтому я считаю нужным провести разграничение между политической позицией, которой текст служит в своем политическом контексте, и политической позицией автора при его написании. Скиннер всегда разводит эти позиции.
Третий шаг
Введя понятие состоящей из конвенций идеологии как инструмента для реконструкции смысла представляющего ее текста, Скиннер обратил внимание на изучение самих идеологий. С пыльных полок теперь извлекаются второстепенные тексты эпохи, которые исследуются, чтобы определить содержательные и нормативные конвенции правящих идеологий и их взаимосвязи, а затем использовать их в качестве критериев, позволяющих судить о конвенциональных и неконвенциональных аспектах и тем самым – об идеологических смещениях в наиболее влиятельных текстах. Таким образом, рассматривая первый и второй шаги из перспективы интерсубъективной идеологии, можно точно установить ту самую точку в истории, где предпринимается и, возможно, осуществляется изменение (или укрепление) идеологии, и ответить на вопрос, почему, в политическом плане, возникает такая попытка.