Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 126)

Очевидно, какое государство можно выстроить, руководствуясь в реальности (не на словах, разумеется) государственническим идеалом, – коррумпированно-криминальное, полуколониальное. Общество становится колонией государства, а само грозное государство при таком режиме становится колонией мафии, отечественной и международной, легко проникающей во все поры аппарата. Россия оказывается колонией, сырьевым придатком передовых демократических стран, построенных по принципу открытого общества, колонией отдельных фирм этих стран [Гайдар 1995: 163].

Ключевой вопрос актуальной политической дилеммы, по Гайдару, – легальная и легитимная частная собственность предпринимателей, готовых принять конкуренцию и риск, или номенклатурная рента госкапитализма, в которой имперская риторика является популистским прикрытием интересов номенклатуры. В этой схеме демократические партии должны были преодолеть раскол на либералов и социал-демократов для защиты общественного интереса от складывающегося номенклатурного капитализма – обычного и естественного состояния для стран третьего мира и в целом для современной «азиатской цивилизации».

Называя себя государственником и патриотом, Гайдар предостерегает от культа «государства-империи», который скрывает интерес номенклатуры в сохранении симбиоза власти и собственности, характерного для восточного пути третьего мира [Гайдар 1995: 160–165]. Разумна ли опора на сильный государственный аппарат как на рычаг преобразования для перехода с восточного на западный путь и создания русского «экономического чуда»? Упоминание автором опыта такого перехода успешных азиатских стран могло означать положительный ответ на этот вопрос. Но Гайдар обосновывает отрицательный ответ, используя, в частности, исторические аргументы В. Селюнина [Селюнин 1988], показавшего, что ускоренное укрепление государства в России оказывалось опасным для последующего развития страны. Что же может противостоять неомарксистской железной логике циклов и магниту сильного государства, которое предопределяет ограничение роста и слабость государства в следующей фазе цикла и за которым стоят интересы номенклатуры? Переход к западному социально-экономическому укладу роста, основанному на аккумуляции инноваций и на разделении власти и собственности, по Гайдару, решается за счет ставки на «политическую волю», которая должна быть нацелена на качественное изменение функций государства, где перечень обязанностей государства «четок и локален», а также за счет отказа от имперских амбиций, несовместимых, в силу ограниченности ресурсов, с задачами модернизации экономики и общественной инфраструктуры [Гайдар 1995: 160].

В этой точке два языка «Государства и эволюции» как бы входят в прямое противоречие: детерминизм неомарксистского языка противостоит перестроечному утверждению свободы выбора, у которой, однако, не оказывается заинтересованного субъекта или социального класса. Бюрократия в обоих своих ликах – служителей государства и одновременно бизнесменов – заинтересована в сохранении непрозрачной связки собственности и власти[626].

Язык и декларируемые имперские «идеалы» бюрократии дисквалифицируются Гайдаром как «слова», с которыми нет смысла спорить. Но последующий призыв к выходу из логики детерминизма интересов обеспечивается автором за счет явного обращения к идеалам «граждан великой страны» на языке перестроечной философии истории выбора и альтернативы[627]. Гайдар подчеркивает, что противостояние возрождающемуся иррациональному и имитационному имперскому культу государства и стоящим за ним объективным интересам бюрократии будет трудным, и положительный исход не гарантирован. Однако интересам бюрократии, которую нет смысла переубеждать, Гайдар противопоставляет именно «идеалы» разумных демократов и либералов. В статье «Новый курс?», написанной за несколько месяцев до книги, политик более явно обозначает проблему – опорой его реформ должен был бы быть средний класс, ослабленный и дезориентированный в результате гиперинфляции, которая, в свою очередь, стала результатом действия отраслевых лоббистов и Центробанка [Гайдар 1994]. «Идеалы» не действуют в языке постмарксистского подозрения к идеологии, но на них оказывается возможно опереться, используя историософский язык перестройки:

Обречены ли все попытки либералов, демократов сместить главный вектор истории?.. Конечно, я глубоко убежден, что это не так, иначе незачем было бы и заниматься политикой, пытаться растопить вечный полюс оледенелой государственности, в которую вмерзло живое тело страны! Вместе с тем надо трезво видеть и опасность такого развития событий. И главное, понимать, что реальное развитие событий на самом деле зависит сегодня от наших усилий [Гайдар 1995: 157].

Заключение

В книге «Государство и эволюция» Гайдар предложил оригинальную неомарксистскую схему мировой истории, объясняющую эволюцию России и СССР в терминах нормального для большинства стран «азиатского способа производства», а перестройку – как исторически предопределенное изменение, соответствующее инстинктивно понятным «азиатским» экономическим интересам различных слоев советской номенклатуры. Одновременно историософский язык перестройки предоставил автору риторический инструментарий для формулировки политического курса реформ как возможности решительного «исторического выбора» общества. В этой логике ставка на исторический выбор, обеспеченный добродетелью и политической волей сознательных граждан, дает России уникальный шанс выйти из заколдованного цикла «азиатского способа производства». Широкий набор способов публичной, аппаратной и, наконец, собственно политической коммуникации в Верховном Совете, в которую был вовлечен реформатор в ходе карьеры, контрастировал с нарастающим ощущением невозможности объяснить свою позицию более широкому кругу заинтересованных сторон и обществу в целом. В ситуации коммуникативного разрыва и противоречия курса реформ экономическим интересам элиты публичная риторика должна была стать основой политического действия. Последующее признание Гайдара в собственной неприспособленности к роли политика ретроспективно делает слабой ставку на преодоление логики экономического детерминизма (интересов) с помощью свободного политического выбора (идеалов), предполагающее убедительную публичную полемику. По оценке значительного числа соратников и оппонентов Гайдара, включая и самого реформатора, переход от номенклатурного капитализма к «западной цивилизации» не был реализован[628]. Книга «Государство и эволюция» – это выражение напряжения интеллектуальной работы ученого и реформатора в момент, когда он стоит перед необходимостью принять или преодолеть свое политическое бессилие перед лицом ясно осознаваемых им долгосрочных трендов и социальных интересов. Слабость красноречия политического философа свободы и частной собственности отчасти способствовала тому, что предостережения философа истории, основанные на экономическом детерминизме, сбылись. Прогностическая сила неомарксистского языка «Государства и эволюции», описывающего долгосрочные интересы номенклатуры, сохраняет этот текст актуальным и оригинальным высказыванием спустя двадцать лет после написания.

Проследив эволюцию политического философа (и философа истории), историк может осторожно указать на возможные языковые и исторические причины, по которым противоречия и ограничения книги были незаметны ее автору. Внутренним противоречием двойной перспективы Гайдара, сочетавшей жесткий экономический детерминизм и утверждение политической свободы выбора, представляется констатация отсутствия значимых социально-экономических групп, заинтересованных в переходе от «азиатской» к «западной» цивилизации. Опираясь на свое ви́дение истории, Гайдар утверждал, что «отнюдь не в интересах сегодняшней российской бюрократии помогать становлению полноценной системы частной собственности, отделенной от государства» [Гайдар 1995: 161], но не указывал, кто бы мог стремиться к драматической трансформации, в основе которой лежало бы чудо рождения новой цивилизации. Он апеллировал к «политической воле» и «совместным усилиям» демократов, но понимал слабость и неготовность среднего класса, в чьих интересах могло бы быть такое изменение. С другой стороны, регулярно упоминая опыт «азиатских тигров», исторически быстро прошедших этот путь из «Азии» на «Запад», Гайдар указывал на историческую опасность чрезмерного укрепления государства в России, отказываясь и от опоры на сильный государственный аппарат, гарантирующий разделение государства и собственности. Язык исторического выбора, основанного на идеалах, и язык экономических интересов, определяющих ход истории, находятся в противоречии, по всей видимости, не до конца отрефлексированном автором. Мы предполагаем, что историки, политические философы, экономисты и другие внимательные читатели, понимающие языки недавно ушедшей эпохи, будут задавать этому тексту новые вопросы. Чтение, понимание и содержательная критика суть продолжение воздействия высказывания в истории.

Литература

[Авен 2006] – Петр Авен: «Мы заложили фундамент дальнейшей жизни» // Полит. ру. 2006. 20 декабря (polit.ru/article/2006/12/20/aven (дата обращения: 06.05.2018)).