Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 125)
В России сегодня делается не политика, а история, реализуется исторический выбор, который определит жизнь нашу и новых поколений. Этот выбор можно видеть во всем – в спорах об инфляции и неплатежах, проценте межбанковского кредита и военном бюджете, геополитических интересах России, медицинском страховании, борьбе с коррупцией, политике в области образования, об антисемитизме, о соглашении с НАТО, об отношениях церкви и государства, в каждом камешке, из которых складывается мозаика современной политики. А корни такого выбора тянутся очень глубоко, проходят через века истории, и не только русской [Гайдар 1995: 5–6].
Собственная деятельность правительства Гайдара в этой схеме получает четкий смысл, позволяющий снять существенную часть обвинений в корыстном умысле и, главное, – в авторстве «номенклатурной приватизации»: фактическую приватизацию как захват контроля над финансовыми потоками предприятий осуществила сама партийно-хозяйственная номенклатура еще в перестроечном СССР, что должно было привести к новому краху государства и затем к необходимости новой мобилизации и централизации ресурсов. Более того, в свете недавних кровавых событий в центре Москвы Гайдар показывает, что выбранная стратегия позволила осуществить переход к рыночной экономике и на «несколько градусов приблизиться к западному пути» мирным и эволюционным путем:
Понимая всю остроту ситуации, мы понимали и то, что есть возможность повернуть в другое русло <…>. Если до конца 1991 года обмен власти на собственность шел в основном по нужному номенклатуре «азиатскому» пути, то с началом настоящих реформ (1992 г.) этот обмен повернул на другой, рыночный путь. Введение свободных цен, указ о свободе торговли, конвертируемость рубля, начало упорядоченной приватизации, если их расценивать с социально-экономической точки зрения, означали следующее. Без насильственных мер, без чрезвычайного экономического положения удалось мягко изменить систему отношений собственности, катастрофическую систему конца 1991 года [Гайдар 1995: 129].
Таким образом, используя идиомы выбора исторического пути и утверждения альтернатив, Гайдар в противоположность позднесоветскому марксизму и публицистике перестройки уходит от предположения о поступательном развитии общественных отношений как о
Существенно преобразуя и по-своему используя два господствующих политических языка, Гайдар объясняет активное сопротивление дальнейшим реформам одновременно как со стороны старой номенклатуры, так и, косвенно, со стороны новой формирующейся олигархии. Язык экономического детерминизма и язык политической свободы ставят под вопрос будущее России, повышая ставку в текущей борьбе. Риторически драматизация выбора передает обществу ответственность за избрание «западного пути» или за отказ от него. Ставка на этот осознанный консолидированный общественный выбор против частных интересов, замаскированных под государственный интерес империи или принимаемых за логику естественного общемирового развития, и составляет явное политическое действие книги. Автор рисует читателю картину, которая объясняет, почему основные социальные интересы противостоят избранию «западного пути» разделения собственности и государства, и в то же время дает рациональное обоснование идее, что просвещенный общественный интерес заключается в том, чтобы поддержать этот исторически уникальный выбор. Легко заметить, что защищаемый выбор оказывается в противоречии с интересами господствующих групп и становится зависимым только от ясного понимания читателями и гражданами предлагаемой историософской схемы.
Новое прочтение двух политических дилемм
Более специфическим ходом в контексте лета 1994 года была попытка переформулировать с помощью большой историософской схемы две политические дилеммы, внутри которых демократическим силам отводилась незавидная роль защитников интересов богатеющей верхушки против интересов простого народа и еще более предосудительная роль противников сильного государства в России.
На решающем для правительства Гайдара обсуждении в Верховном Совете в декабре 1992 года Хасбулатов представил свою позицию как защиту шведской модели социального капитализма в противовес экономически либеральной американской модели капитализма, с его точки зрения, продвигаемой реформаторами. После ответного выступления Гайдар не был утвержден председателем правительства, и этот пост в итоге занял Черномырдин. Хотя к моменту написания книги политическое влияние Хасбулатова уже было минимальным, Гайдар дважды возвращается к данному эпизоду, упоминает его в интервью и в последующих книгах. При этом характерно, что, вступая в полемику с Хасбулатовым, он подчеркивает заведомую очевидность собственной позиции, как бы лишая аргументацию оппонента права на серьезный спор [Гайдар 1995: 165]. Аналогичное противопоставление социально ориентированной рыночной экономики европейского типа и «дикого» американского капитализма в 1994 году было артикулировано конкурентом и потенциальным союзником в широком демократическом фронте – Явлинским, возглавившим новую партию «Яблоко». Историософская логика «Государства и эволюции» помогает автору снять эту дилемму как объективно еще неактуальную для социально-экономического режима в России и рассматривать позицию Хасбулатова как «демагогию»[621].
Не так четко артикулированным, но более распространенным вариантом дилеммы, с формулировкой которой последовательно полемизировал Гайдар, была оппозиция между, с одной стороны, сильным государством-империей, ограничивающим право на крупную собственность в геополитических интересах центральной власти и в социальных интересах общества в целом, и, с другой стороны, экономической и политической интеграцией России с Западом, предполагающей ограничение роли государства[622]. Задачей книги в этом смысле было показать, что реальный выбор на тот момент на самом деле заключался между стихийно, на ощупь складывающимся номенклатурным госкапитализмом поздней перестройки, защищаемым Верховным Советом с помощью псевдопатриотической и имперской риторики, и собственно капиталистической конкурентной экономикой, продвигаемой партией «Демократический выбор России» и предполагающей строительство и защиту новых государственных институтов. Лидер партии посвящает десятки страниц детальному обоснованию собственного ви́дения ответственной государственной позиции и прямо называет себя и своих соратников государственниками[623], одновременно стараясь показать корыстный интерес и цинизм политических оппонентов. С помощью описанной историософской конструкции Гайдар также объясняет, почему в ходе перестройки советская номенклатура, включая силовые ведомства и ВПК, не оказала сколько-нибудь заметного сопротивления ослаблению государства – это было необходимым условием завершения фактической приватизации, стихийно начавшейся в перестройку. В 1994 году он четко видел долгосрочную политическую угрозу в возрождении сакрального культа «государства-империи», который позволяет сохранить полученную в распоряжение собственность в симбиозе с на самом деле слабым государственным аппаратом без соответствующих рыночных ограничений конкуренции и банкротств[624].
С другой стороны, набиравшие силу будущие финансово-промышленные олигархи, которые представляли собой достаточно пестрый состав выдвиженцев из КПСС, комсомола, КГБ, СВР и научно-технической интеллигенции, были тоже объективно заинтересованы в ослаблении линии реформаторов[625]. Новая буржуазия противостояла «красным директорам» в борьбе за контроль над крупнейшими предприятиями и была одним из очевидных бенефициаров либеральных реформ и приватизации. Однако в той мере, в какой реформаторы пытались ввести более прозрачные правила и процедуры приватизации и ограничить старые и новые монополии, будущие олигархи одними из первых стали использовать подконтрольную прессу и телевидение для активной дискредитации несговорчивых министров. Раздача индивидуальных квот и лицензий на экспорт нефти, льготные кредиты в условиях ускоряющейся инфляции и другие сверхприбыльные виды деятельности, а также выборочные решения о приватизации крупнейших предприятий в пользу конкретных групп уже стали нормальной практикой [Гайдар 1996; Явлинский 2003; Авен 2006]. Среди реформаторов фактически произошел скрытый раскол, свидетельствовавший об относительной слабости лидерской позиции лично Гайдара. Часть команды вместе с Чубайсом осталась в правительстве, несмотря на отставку Гайдара и, по всей видимости, против его воли [Гайдар 1996].
Таким образом, главной задачей полемического высказывания было переформулировать дилемму «либералы-приватизаторы против социальных государственников» в дилемму «ответственные либералы-государственники против безответственного номенклатурного госкапитализма». Капитализм западного типа основан на отделении собственности от власти, т. е. на жестком соблюдении прав на частную собственность как основе экономических свобод и конкуренции, что в конечном счете обеспечивает прирост инвестиций и долгосрочный экономический рост, необходимый для попадания из третьего в первый мир развитых экономик. В защите этого разделения и заключается подлинная государственная и патриотическая позиция. В рамках такой перспективы Гайдар достигал и другой цели – он выстраивал апологию наиболее радикального этапа реформ в новой России, который в общественном мнении ассоциировался с приватизацией и обогащением небольшой группы: фактическая приватизация была начата еще в СССР, до реформ 1992 года, и стихийно сложилась как номенклатурная приватизация финансовых потоков госпредприятий (через сети кооперативов, банков и подставных компаний). Она проходила без рыночных рисков убытков и банкротства в случае низкого качества управления в конкурентной среде, но и без гарантий прав собственности для ее бенефициаров – советской партийной и хозяйственной номенклатуры. Обвинения реформаторов в том, что они способствуют превращению сильной России в сырьевую колонию развитых стран, обращаются Гайдаром против псевдогосударственников: