Глава 3.. Проблема авторства «Тикусай-моногатари»
А. А. Ясинский
Японская литература XVII в. кана-дзо:си часто характеризуется как развлекательная. Личность автора и обстоятельства написания при этом не рассматриваются, ибо массовая литература заведомо лишена личностного измерения. Однако не все тексты такого рода мыслились их авторами как массовые; некоторые становились популярными вопреки воле создателя. Таков, в частности, «Тикусай-моногатари», один из первых популярных текстов эдоской литературы, появившийся в эпоху, когда «массового» читателя еще не существовало: переход издателей к ксилографии произошел около 1626 г., через три года после первой публикации «Тикусай-моногатари» наборным шрифтом. Развлекательным этот текст изначально не был. Или же – развлекательность присутствовала в нем вынужденно для отвлечения внимания от основной цели: критики сёгунской власти и длительного, не во всем удачного усвоения китайских медицинских знаний в Японии. Решение проблемы авторства и установление прототипа заглавного героя Тикусая позволяют взглянуть на «Тикусай-моногатари» по-новому: вместо забавной истории о неумелом враче раскрывается трагедия человека, неугодного сёгунскому двору. Такой выпад против действующей власти мог навредить как автору, Томияма До:я (1584–1634), так и прототипу Тикусая, Манасэ Гэнсаку (1549–1632), отчего на первый план автор выводит сочинение безумных песен кё:ка и незнание заглавным героем медицины. Эти элементы станут позже основными в восприятии «Тикусай-моногатари» как читателями эпохи Эдо, так и японскими исследователями XX в…
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: кана-дзо:си, «Тикусай-моногатари», Томияма До:я, Манасэ Гэнсаку.
Текст «Тикусай-моногатари» – своего компендиум жанров, пародирующий художественные особенности средневековой литературы. В нем отчетливо выделяются два мотива: низведение любой темы до уровня смешного и превознесение власти сёгуната. Герои сочиняют песни кё:ка, оказываются в нелепых ситуациях, никакая серьезная тема не находит продолжения: буддийская проповедь, исторический экскурс, соображения о сущности поэзии и т. д. сводятся к шутке, отчего становятся неразличимы. С восхваления сёгуна текст начинается и им же заканчивается. Завершающий фрагмент звучат так:
Так они пели и гребли без устали. Даже в Китае залив Минчжу – и тот не сравнится с заливом в Канда. И птицы морские, отдыхающие на песке, людей вовсе не боятся, а только крылья расправят и стаей кучкуются. И барабан, в какой бьют по смерти правителя, покрылся плесенью, и птицы перестали пугаться его гула. И пусть править не правят, а спокойно в стране, и люди дверей на замок не запирают. Разве же это не признак славного века? И Тикусай, встречая его, не ловил на себе взглядов дурных, и зла на людей в сердце не держал.
Представляется идеальная картина правления, какую мы можем встретить еще в «Собрании японских и китайских стихов для декламации» («Вакан ро:эйсю:», 1013 г.): «И плеть из рогоза погнила, над нею кружат светляки. И плесень царский канко[31] обрамила, он птиц не тревожит в тиши»[32]. Фраза «и пусть править не правят» отсылает к даосскому принципу недеяния у вэй – правитель не вмешивается в естественный порядок вещей. Автор подчеркивает, что с приходом власти Токугава в стране установились мир и порядок, отчего «люди дверей на замок не запирают».
Процитируем начало «Тикусай-моногатари»:
Безмятежна поднебесная, и даже горы пребывают в покое, на пике Мацудайра сосны не шумят, стих ветер, настала эпоха Кэйтё:, и долго еще, поговаривают, страна была счастлива.
Перед нами близкая к тексту отсылка к «Осака-моногатари», произведению, также относимому к группе кана-дзо:си, написанному в 1616 г. по мотивам двух осакских кампаний Токугава Иэясу против рода Тоётоми. В нем, как и в других ранних произведениях кана-дзо:си, воспевались «мир и спокойствие поднебесной», тэнка тайхэй, что было не только способом выразить лояльность по отношению к новому правительству Токугава, но и отражением чаяний простых людей: еще в XVI в. многие просители, жаловавшие монастырям колокола, заказывали на них гравировку тэнка тайхэй. В глазах простого народа, испытывавшего тяготы от нескончаемых войн эпохи Сэнгоку, Токугава Иэясу (1543–1616) выглядел избавителем, пресекшим междоусобицы [Ёкота Фуюхико, 2009, с. 15].
Однако детальный анализ «Тикусай-моногатари» позволяет выделить ряд положений, не соответствующих обозначенным выше мотивам.
(1) Во вступлении к рукописному варианту «Тикусай-моногатари» 1623 г., принадлежащем, как можно предположить из содержания, автору основного текста, сказано:
Представляю вашему вниманию этот свиток. Конечно, редко бывает такое, что, взявшись за дело, завершаешь его тут же, безо всяких помех. Вот и я недавно подхватил глистов и, подступившись к чернильнице, доверил кисти все самое неприятное, ныне же закончил труд, и коли через пятьсот восемьдесят лет всех перипетий судьбы этот смешной текст останется единственной памятью обо мне, так тому и быть, об этом и стихотворение:
И рукопись, и рукава
Слезами промочу,
Коли не найдется в мире
Человека, кто всплакнул бы
Над текстом моим.
Подчеркнутые нами фрагменты – косвенные цитаты из «Записок от скуки» Камо-но Тё:мэя и к «Исэ-моногатари». Использование этих текстов можно объяснить особенностями японской культуры книгопечатания начала XVII в. «Записки от скуки» и «Исэ-моногатари» были в тот период одними из самых издаваемых текстов[33]; думается, высока вероятность того, что цитаты из них были узнаваемы, отчего и воссоздаваемый ими контекст мог считываться читателями «Тикусай-моногатари».
Слова «подступившись к чернильнице…» отсылают к первому дану «Записок от скуки»: «В скуке, когда, весь день сидя против тушечницы, без какой-либо цели записываешь всякую всячину, что приходит на ум, бывает, что такого напишешь, – с ума можно сойти» [Кэнко-хоси, 1970, с. 45]. Вторая цитата, «И рукопись, и рукава слезами промочу», отсылает к сто седьмому дану «Исэ-моногатари»: «Тоскливо мечтаю, – и в мечтаниях этих “слёз” все полнеет “река”. Один лишь рукав увлажняю, свиданья же нет! В ответ на это, по обычаю, вместо дамы хозяин: ну, и мелко же, если только рукав увлажняешь! Вот, если услышу: тебя самого понесло уж теченьем – поверю…» [Исэ-моногатари, 1979, с. 119–120].
Обращает на себя внимание повторение слова «скука, досуг» в процитированных фрагментах. Автор убеждает читателя, что последующий текст не представляет никакого интереса. Во введении текст «Тикусай-моногатари» назван «смешным», повествующим обо «всем самом неприятном», что разнится с эмоциональным фоном, воссоздаваемым двумя процитированными фрагментами. Как будет показано далее, одна из особенностей «Тикусай-моногатари» состоит в несоответствии того, что было сказано, тому, что хотелось бы сказать автору. Несмотря на присутствие пассажей, которые могут быть интерпретированы как критика установившейся власти сёгуната Токугава, мы не имеем каких-либо свидетельств о преследовании автора «Тикусай-моногатари». Его писательское мастерство состояло в умении скрыть политическое содержание своего текста, создав юмористический контекст или замаскировав критику сёгуната цитатой[34]. Это же применимо и ко введению: автор задействует понятие «скуки», отвлекающее читателя от размышлений о том, что же «неприятное» описано в основном тексте. Стихотворение наталкивает на мысль, что содержание последующего текста печально. Отметим, что речь идет именно о печали, никакого намека на «смех сквозь слезы» здесь не прослеживается. При этом автор снова использует цитату, дабы отвести внимание от буквального смысла фразы.
В тексте «Тикусай-моногатари» сокрыта некая «горькая правда», однако понять, в чем она состоит, из анализа самого текста невозможно, а потому необходимо привлечь контекст и восстановить обстоятельства написания произведения.
(2) Во фрагменте, посвященном осмотру достопримечательностей в Киото, Тикусай посещает храм Киёмидзу-дэра, где, процитировав главу XXV «Лотосовой сутры», обращается к бодхисаттве Каннон:
Слышал я, что поскольку тело твое одно, но обликов у тебя много, охраняешь ты также и от государева гнева. «Или же, если человек подвергнется мучениям со стороны царя, и его жизнь вот-вот прервется казнью, то, когда несчастный вспомнит о силах того Внимающего Звукам Мира, меч палача тотчас развалится на куски».
Из текста «Тикусай-моногатари» неясно, почему бедный врач, путешествующий по Японии без четко проговоренной причины, просит защиты у бодхисаттвы Каннон от «гнева царя», что в данном случае мы склонны трактовать как «гнев сёгуна». В нескольких изданиях «Тикусай-моногатари» мы встречаем упоминание о том, что Тикусай обратился не просто к Каннон, но к «Каннон Морихисы» [Мацумото Кэн, 2009, с. 52]. Тайра-но Морихиса сражался на стороне Тайра во время войны Гэмпэй (1180–1185), записей о его подвигах почти не осталось, однако известно, что он уцелел после заключительной битвы при Данноура. Один из главных литературных сюжетов, связанных с Морихисой, изложен в одноименной пьесе театра Но:[35]. После битвы при Данноура Морихиса в страхе за свою жизнь пробирается в столицу, где жалует статую тысячерукой Каннон храму Киёмидзу-дэра, после чего его берут в плен люди Минамото-но Ёритомо и доставляют в Камакуру. Только его собирались казнить, как Морихиса стал декламировать процитированный выше фрагмент «Лотосовой сутры», и меч палача развалился на куски. Услышав об этой истории, Минамото-но Ёритомо помиловал Морихису. А раз Тикусай обращается именно к «Каннон Морихиса», предполагается, что судьбы их схожи. Это наводит на мысль, что у Тикусая мог быть реальный прототип, над которым тоже нависал «гнев сёгуна».
