Коллектив авторов – Герилья в Азии. Красные партизаны в Индии, Непале, Индокитае, Японии и на Филиппинах, подпольщики в Турции и Иране (страница 60)
Среди лидеров и бойцов Фронта было немало замечательных личностей, без упоминания о которых невозможна интеллектуальная история Южной Кореи конца ХХ века. Одним из лидеров был профессор математики государственного университета провинции Северная Кёнсан (город Тэгу) Ан Чэгу – один из наиболее известных в мире специалистов в области дифференциальной геометрии, участвовавший в левом движении еще с конца 1940-х гг. Родившийся в 1933 г. в семье активиста антиколониального сопротивления, Ан Чэгу в принципе отказывался – и отказывается до сих пор – примириться с разделом страны, навязанным, с его точки зрения, прежде всего интересами внешней политики США в Северо-Восточной Азии. В 1979 г. профессор Ан был арестован вместе со всеми остальными деятелями Фронта – и первоначально приговорен к смертной казни. Лишь активные протесты математиков всего мира спасли ему жизнь: казнь заменили пожизненным заключением, а в 1988 г. хронически больного, но не сломленного математика выпустили из тюрьмы. Но ненадолго: в 1994 г. он был снова посажен на 6 лет – уже «демократическими» властями – якобы за «организацию просеверокорейской группировки Авангард спасения Родины» (в реальности речь шла о левонационалистической группе, ничего незаконного так и не совершившей). Ну да что критиковать корейские власти 1990-х гг. – совсем недавно, в апреле 2013 г., профессор Ан, давно уже на пенсии, снова оказался обвинен прокуратурой в «хранении враждебной литературы» (выпущенного в КНДР песенника)… На интеллигента, не соглашающегося примириться с подчинением Южной Кореи американским стратегическим интересам, и с официальным представлением о КНДР как о «враждебном государстве», южнокорейская «демократия», надо понимать, не распространяется.
Левонационалистических взглядов в сочетании с социалистическими придерживался и другой известный деятель Фронта – Ким Намджу (1946–1994), один из виднейших поэтов в литературной истории Южной Кореи. Выходец из бедной крестьянской семьи из уезда Хэнам провинции Южная Чолла, год проучившийся на кафедре английского языка и литературы в провинциальном государственном университете и выгнанный оттуда за участие в протестах против военной диктатуры, Ким был настоящим левым интернационалистом в интеллектуальной жизни – переводчиком Брехта, Фанона и Неруды на корейский язык (он переводил с английских и японских переводов, бегло читая на обоих языках). Но с политической точки зрения, главным вопросом для него было избавление от режима фактической военной оккупации Южной Кореи войсками США, а также борьба за объединение страны. В одном из самых известных своих стихов, «Родина едина», он писал:
Стихи эти стали песней, до сих пор популярной среди прогрессивно настроенных южнокорейцев. Надо сказать, что за право в открытую назвать американских вояк «оккупантами» и выразить свои симпатии к КНДР как независимому от политики США и некапиталистическому обществу поэт, по сути, заплатил своей жизнью. Арестованный после провала Фронта, он был освобожден в 1988 г., после активных протестов мировой (включая американскую!) литературной общественности, но здоровье его уже было подорвано пытками и бесчеловечным тюремным режимом – он скоропостижно скончался от рака поджелудочной железы шесть лет спустя.
И тут необходимо, наконец, подробнее упомянуть о моменте, делающем до сих пор исследовательскую работу по Фронту нелегкой для южнокорейских историков. Как известно, в Южной Корее до сих пор действует Закон о государственной безопасности, по которому за «восхваление антигосударственной организации» (то есть КНДР) уже предусматривается заключение на срок до семи лет – а вот за «бегство на территорию, контролируемую антигосударственной организацией» (то есть посещение КНДР) можно получить даже и высшую меру наказания, если очень не повезет. Поэтому, скажем, просто позитивное упоминание о Фронте, совмещенное с признанием его положительного отношения к КНДР, может быть весьма чревато последствиями для специалистов, решившихся затронуть данную тему. И другой аспект – целый ряд бывших членов Фронта и сейчас активно участвует в общественно-политической жизни Южной Кореи. Напоминание о некоторых особенностях идеологии Фронта может им повредить, и очень серьёзно. Поэтому левые и либеральные историки обычно просто обходят проблему отношения Фронта к идеям чучхе или ограничиваются общими фразами. А между тем, хорошо известно, что пункт первый «Правил поведения» для бойцов Фронта, написанных профессором Ан Чэгу, действительно требовал от них изучать идеи чучхе – впрочем, в реальности изучались японские переводы советских учебников «марксистско-ленинской философии», наряду с историей антияпонского национального движения в Корее. 15 декабря 1977 г. Ли Джэмун, Син Хянсик и Ан Чэгу на заседании ЦК Фронта официально обсудили вопрос об отношении к идеям чучхе и пришли к выводу, что, поскольку эти идеи признают ведущую роль народных масс в революционном процессе, они могут быть приняты Фронтом на вооружение. Но решено было также обучать бойцов Фронта этим идеям постепенно – КНДР была демонизирована в сознании южнокорейцев настолько, что даже для подпольщиков, ведущих борьбу не на жизнь, а на смерть с диктаторским режимом Пак Чон Хи, было нелегко воспринять официальную идеологию КНДР как часть своего идейного багажа.
Что же привело Ли Джэмуна и его товарищей – в 1960-е гг. подпольно слушавших передачи московского радио на японском и корейском языках и охотившихся за японскими переводами марксистских классиков и советской идеологической литературы – к положительному отношению к официальной идеологии КНДР? Во-первых, надо заметить, что, в связи с ограниченным доступом к источникам, полного представления о реальных масштабах идеологических разногласий между СССР и КНДР южнокорейские подпольщики, конечно, иметь не могли. Да и рядовые граждане СССР вряд ли представляли себе, что, с точки зрения Международного отдела ЦК КПСС, идеи чучхе союзной Советскому Союзу КНДР были, скорее, мелкобуржуазным «вождизмом», чем «допустимой национальной вариацией марксизма-ленинизма». Собственно, для деятелей Фронта чучхе и являлось как раз оптимальным приложением идей Маркса и Ленина – приверженцами коих они себя считали – к корейской ситуации, с ее сочетанием классовой и национальной (антиамериканской) борьбы, со специфическими традициями крестьянских восстаний с харизматическими лидерами во главе.
Во-вторых, познания деятелей Фронта о КНДР исчерпывались, в условиях информационной блокады, тем, что удавалось услышать по коротковолновому радио и прочитать в левых публикациях на японском. Им ясно было, что КНДР ведет независимую (в том числе, в определенных пределах, даже и от СССР) внешнюю политику, является некапиталистическим обществом с плановой экономикой, относительно независимой от требований экспортных рынков, и обеспечивает своим гражданам бесплатные медицину и образование. Все это настолько контрастировало с реалиями Южной Кореи – где о независимой от США политике или независимой от американского и японского рынков экономике, равно как и о социальном государстве, можно было только мечтать, – что явное несоответствие «вождистских» теорий чучхе классическим представлениям марксистов о внутрипартийной демократии казалось второстепенной проблемой.
В-третьих, позитивное отношение к КНДР казалось основой для мирного объединения страны после «демократической антифашистской революции» на Юге.
В целом, можно сказать, что положительное отношение лидеров Фронта к КНДР объективно отражало ситуацию, в которой находились южнокорейские революционеры конца 1970-х гг., и интересы тех классов, которые они желали представлять. В рамках периферийной капиталистической экономики в Южной Корее, для которой главным конкурентным преимуществом была дешевая и бесправная «рабочая сила», возможности улучшения социального положения и получения каких-либо социальных гарантий рабочими были жестко ограничены – а иначе как обеспечить ценовые преимущества южнокорейскому текстилю, автомобилям и кораблям на мировом рынке? А вот КНДР ее выключенность из мирового капиталистического рынка и выгодные условия экономических связей с СССР и восточноевропейскими странами давали возможность построить социальное государство, являвшееся моделью для многих стран «третьего мира». Что же до отсутствия в КНДР – да и в самом СССР – реальной, а не формально-бумажной социалистической демократии (а равно и существования в КНДР режима персонифицированной власти почти монархического типа), – так о реальных масштабах проблем подпольщики Фронта, за неимением надежной информации, могли только догадываться, и по сравнению с военно-полицейским режимом, пытками, казнями и бессудными убийствами в Южной Корее советская система брежневской поры казалась им, и не без оснований, раем для трудящихся, даже если они и не могли непосредственно участвовать в управлении официально «всенародным» государством.