Коллектив авторов – Флот нашей родины (страница 47)
На второй день после занятия нами дозорной линии к югу от острова Сескар мы обнаружили в Копорском заливе два советских эскадренных миноносца — «Азард» и «Гавриил». Однако атаковать их нам не удалось вследствие дружного отпора артиллерии эсминцев и большого расстояния.
Нашего адмирала сильно взволновали сведения о спешном вооружении большевиками своих подводных лодок. Он придавал особое значение красным подводным лодкам, почему, с одной стороны, дозор у Кронштадта был усилен и несся как нашими подводными лодками, так и миноносцами при поддержке крейсеров, с другой — адмирал торопил адмиралтейство с присылкой подкрепления.
29 мая при выходе в Копорский залив эсминцев «Гавриил» и «Азард» мне удалось близко подойти к противнику. Вздрогнул корпус, и, с глухим стоном вырвавшись из узких стальных аппаратов, торпеды помчались на врага. Томительное ожидание, ожидание взрыва, охватило моряков «L-55». Но вместо взрыва торпед мы услышали взрывы неприятельских снарядов, ложившихся у самой лодки. Наши торпеды прошли мимо, а мы сами были загнаны под воду.
Два дня мы простояли в Ревеле и к вечеру 3 июня заняли позицию на обычном месте. С рассвета 4 июня легкий норд-вест развел небольшую волну, и, находясь в надводном положении, мы вынуждены были иметь все люки, кроме рубочного, плотно закрытыми, так как волна, ударяясь о лодку, обрушивала внутрь целые потоки воды. Подлодка подходила непосредственно к минным заграждениям красных.
Вдруг со стороны Шепелевского маяка явственно показалось два дыма. По цвету их можно было безошибочно определить, что это дым нефтяных кораблей. Нам стало вскоре ясно, что это выходят уже знакомые нам «Гавриил» и «Азард», с которыми мы имели уже три встречи, причем одна едва не кончилась нашей гибелью.
«L-55» быстро погрузилась и, определив направление противника, пошла в атаку. Через несколько минут последовала команда: «крышки носовых аппаратов открыть».
Молниеносное движение людей — и шесть стальных сигар, несущих в себе более 1500 килограммов взрывчатого вещества, смотрели в подводную часть противника, готовые нанести ему смерть. Раздалось: «пли!» — три торпеды помчались навстречу врагу. Мы ждали взрыва. И он раздался. Взрыв ужасной силы потряс всю лодку. Но это я, «L-55», смертельно раненная метким большевистским снарядом в самое сердце — боевую рубку, быстро заполнялась водой. Бурно вливавшаяся в лодку вода быстро заполнила все помещения; настежь открытые водонепроницаемые двери ускорили мою гибель, и я камнем пошла на дно, всей своей тяжестью ударившись о грунт.
Никто не слышал предсмертных стонов моей команды, никто не слышал проклятий 38 одураченных вами, нашедших могилу, людей.
Кровь 38 моряков — это лишь капля в том море крови, которая пролита во время интервенции и гражданской войны, вдохновлявшихся вами.
4 июня — знаменательный день. Я ушла из мира, ушла из войны. Офицер статистического отделения Адмиралтейства, придя в очередное утро на службу, открыл 75-ю страницу справочника и простым взмахом пера перечеркнул то место, где были помещены описания и фотографический снимок «L-55». Справочник заперт в сейф, — все кончено. Я вычеркнута из списков флота его величества. Я на грунте…
Итак, сэр, я разбитая лежала на грунте Копорского залива; спокойная тихая вода застыла в моем корпусе.
А наверху события шли своим чередом.
17 июня английским торпедным катером был потоплен большевистский крейсер «Олег». 30 июня адмирал получил из Англии долгожданное подкрепление, состоявшее из пяти крейсеров и мин заграждения. Вслед за этим 14 июля в Ревель пришла авиаматка с 12 гидросамолетами. 20 июля в Биоркэ были прибуксированы из Англии 7 быстроходных катеров, которые произвели атаку Кронштадта, подорвали линейный корабль «Андрей Первозванный» и потопили базу подлодок «Память Азова». Большевистская лодка «Пантера» потопила эсминец «Виттория». Он лежал в непосредственной близости от меня.
Английский морской командир Эгар так «оправдывал» деятельность на Балтике английского флота:
«Государства, омываемые Балтикой, доверили нам безопасность морских портов от большевистских судов. В это время Великобритания была не просто моральной силой, но единственной моральной силой на Балтийском море. В Англии положение было иное. Там не проводилось ясной и определенной политики, все наши предприятия против большевиков уже стоили нам 700 миллионов фунтов стерлингов, и оппозиция рабочей партии требовала снятия блокады и немедленного отозвания всех наших войск из России.
В противовес этому мы предприняли реорганизацию и финансирование армии Юденича, для совместной ее работы с эстонцами… Могли ли мы отступить без того, чтобы первоначально не достичь безопасности с моря для тех, которые об этом просили. Единственным путем для этого была нейтрализация или уничтожение большевистского флота».
Это откровенное заявление заставило меня призадуматься над всем тем, что затеяли капиталистические страны по отношению к новой России, в водах которой я лежала. Их преступные действия стали мне еще более понятными после слов Ленина:
«Английский военный министр Черчилль уже несколько лет употребляет все средства и законные и еще больше незаконные с точки зрения английских законов, чтобы поддерживать всех белогвардейцев против России…»[48]
А потом я была немым свидетелем бесславного ухода английской эскадры из Балтики. Я слышала шум винтов удалявшихся судов. Вместе со мной, лежа на дне, слышали этот шум крейсер «Кассандра», эскадренные миноносцы «Верулам» и «Виттория», 2 тральщика, 7 торпедных катеров, 3 моторных катера и транспорт. Все эти корабли были потоплены красными.
Постепенно стихали залпы орудий и винтовок. Победившая на всех фронтах Красная армия возвращалась домой, принималась за мирную работу.
Не остался в стороне от социалистической стройки и Финский залив, вернее — часть его, принадлежащая СССР.
Тральные работы на Финском заливе сделали свое дело. Почти все мины, набросанные по вашему, сэр, приказу, были вытралены красными тральщиками, и корабли всех флотов проходили большим корабельным фарватером невдалеке от меня. Но настоящего плавания в Копорском заливе все еще не было. Он оставался загражденным минами, поставленными в период интервенции 1918―1919 годов англичанами на глубине 60 футов против подводных лодок Красного флота. Эти мины окружали меня со всех сторон, являясь препятствием для плавания в моем районе больших кораблей Красного флота.
Однажды летом 1926 года мое спокойствие было нарушено.
Окончив траление главнейших фарватеров, советские моряки начали траление моего района и в один прекрасный день задели своим тралом за мое четырехдюймовое орудие.
Прошло лето 1926 года. Окончив траление Копорского залива, тральщики с первыми льдами прекратили работы.
Вычеркнутая давно из списков королевского флота, я продолжала лежать на грунте, все глубже и глубже уходя в рыхлый песок.
Осенью 1927 года вновь закопошились надо мной тральщики Красного флота. На этот раз они искали не мины, а меня. Как только трал зацепил за рубку подлодки, тральщики остановились и стали лотом нащупывать меня. Вслед за этим на «L-55» спустился водолаз, который обошел всю палубу, внимательно обследовал корпус, ощупывал его раны. Обследование продолжалось два дня, водолазы убедились, что я лежу на глубине 32 метров в мягкой глине с песком. Однако моей главной раны они обнаружить не могли, так как пробоина была в рубке, а они обследовали лишь палубу.
На этом обследование 1927 года окончилось, так как осенние штормы и наступивший вслед за ними ледостав не дали возможности сделать большее.
Казалось, длинная зима никогда не окончится. Наконец весеннее солнце смыло ледяные оковы с Финского залива и открыло дорогу ко мне.
19 мая 1928 года водолазы возобновили обследование моего корпуса. На этот раз им удалось обнаружить зиявшую в кормовой части рубки пробоину.
С палубы специального подъемного судна «Коммуна» то и дело доносились голоса, удары, шум машин.
Имя «L-55» было в это время на устах командиров и краснофлотцев. Они, еще не подняв лодку, говорили обо мне, как о своей, говорили о том, как безопаснее вести меня в Кронштадт, каким образом ввести в док.
Свежие погоды тормозили работы Эпрона, и к непосредственным подъемным работам было приступлено только в конце июня.
К утру 10 августа наступила исключительно благоприятная для подъема погода, море было словно зеркальная поверхность, в воздухе не чувствовалось даже дуновения ветерка.
Работа шла в течение круглых суток, весь личный состав от начальника экспедиции до самого молодого краснофлотца были на ногах.
Все понимали, что упущенная минута может привести к тому, что задувший ветер прервет всю проделанную работу, заставит начать ее сначала.
Бывшая лодка королевского флота, сэр, через девять лет рождалась вторично.
Уже «Коммуна», отдав четыре якоря, стала над местом гибели. То травя один, то выбирая другой трос, командир выравнял корабль с расчетом, чтобы отверстие, вмещающее лодку, стало как раз над ней. Стропы плотно охватывали мой корпус, готовые по первой команде руководителей при помощи подъемных гиней «Коммуны» вытащить меня на поверхность воды.